Через неделю мы собрались в путь, чтобы проехать пятьсот километров до Кувейта.

Выехав в шесть вечера, чтобы избежать полуденной жары, мы проехали через Эс-Самаву, где накануне вечером были атакованы и обстреляны колонны. Когда мы проезжали, город спал, и мы видели только лающих собак под уличными фонарями. Колонна ехала параллельно реке Евфрат в направлении Эн-Насирии, и, несмотря на теплый воздух, я задрожал, увидев на горизонте ее огни. В памяти всплыли воспоминания о нашем первом визите, ровно два месяца назад. Когда мы заправлялись на шоссе, по асфальту бегали скорпионы, отбрасывая тени в свете фар, делавшие их высотой в фут. Я проехал долгий путь в ранние утренние часы, мимо железнодорожного моста Эр-Ратави и нефтяных месторождений Румайлы, и после того, как ганни Уинн взял на себя управление, я заснул на пассажирском сиденье и проснулся в лучах Солнца уже в безжизненной кувейтской пустыне.

Я прогуливаюсь на летнем солнце на семейном празднике у озера. Молодые кузены плещутся в воде, а взрослые смеются за напитками. Вдали играет оркестр. Я подхожу к людям, чтобы присоединиться к разговорам, но никто не может меня увидеть или услышать — для них я невидим. Смущенно глядя на себя, я вижу, что на мне камуфляж и на груди висит винтовка. Моя одежда пропитана кровью.

В течение нескольких месяцев после возвращения домой меня будил этот сон. Не каждую ночь, всего лишь десяток раз, но достаточно часто, чтобы сон стал актом воли. Иногда я вставал и выходил прогуляться; иногда делал отжимания на полу в своей спальне, пока не падал от усталости. Но в основном я смотрел в потолок и пытался думать о чем-нибудь постороннем; о чем угодно, только не об этом.

История возвращения домой — это клише. С того момента, как мы прибыли в Кувейт, у меня было чувство, будто я знаю, что произойдет дальше. Один морской пехотинец из другого батальона почти сразу же сорвался и выстрелил другому морпеху в грудь во время игры в тач-бол. Мы вылетели из Кувейта на борту коммерческого авиалайнера; когда колеса оторвались от земли, пассажиры зааплодировали. Мое кресло было чистым, еда вкусной, а стюардессы — красивыми. Некоторые люди разговаривали, большинство спали, а я смотрел в окно. Мимо в утреннем свете проплывали пирамиды в Гизе. Во Франкфурте я простоял у дверей терминала двадцать минут, просто любуясь зеленой травой. Мы вошли в американское воздушное пространство к северу от Сиракуз, штат Нью-Йорк, во вторник, 3-го июня 2003 года, в два часа дня. Пилот объявил: «Добро пожаловать домой», — и мы снова зааплодировали.

Когда мы приземлились на базе ВВС в Риверсайде, штат Калифорния, я спустился по трапу на взлетно-посадочную полосу. Там все еще стояли грили, на которых Красный Крест готовил для нас гамбургеры; ангар, где мы спали на полу; и телевизор, все еще громко транслирующий передачу рядам пустых стульев, где мы смотрели, как сгорает космический «челнок». Снаружи по шоссе двигались фары автомобилей. Вечерний час пик во вторник. Ничего не изменилось.

Иллюзия сохранялась и во время поездки на автобусе обратно в Кэмп-Пендлтон, и во время полуночного воссоединения с нашими семьями на баскетбольной площадке за казармами батальона. Я запер свое оружие в оружейке, но оставил кобуру на бедре, чтобы скрыть кровавое пятно от мальчика в Калат-Сикаре. Люди махали плакатами и приветствовали нас, а мы играли роль возвратившихся героев. Сержант Патрик стоял тихо, в стороне от толпы, одетый в накрахмаленную камуфляжную форму и ботинки, которые он надел впервые за два месяца. Надел, несмотря на боль, потому что он считал правильным встречать взвод в надлежащей форме. Мы все обнимали его, вместе с нашими матерями, отцами, женами и подругами, потому что он был семьей.

В ту ночь в гостиничном номере я чувствовал себя одиноким — не было шума радиоприемника, не было звезд над головой, не было морских пехотинцев, стоящих на страже рядом со мной. Спал я по два часа. До рассвета я проснулся и принял второй душ за ночь, — просто потому что мог это сделать. Из зеркала в ванной на меня смотрело темно-коричневое от загара лицо. Я увидел морщины на лбу, которых раньше не замечал. У меня на шее на петле из паракорда все еще висела подкова. Я снял ее впервые с Рождества.

Иллюзии нормальной жизни продолжались, когда я вернулся к своей повседневной рутине. По дороге на службу я остановился, чтобы выпить кофе; застрял в пробке и зашел в продуктовый магазин, чтобы пополнить свой холодильник. Простые удобства жизни наполняли меня такой благодарностью, что я почти не вспоминал о войне. Возвращение прошло незаметно. Иногда мне казалось, что четырехмесячный перерыв был сном, который я мог просто забыть.

Но понемногу мелочи возвращали меня в реальность. В субботу днем мой друг, морской пехотинец, который не был в Ираке, пригласил меня пострелять по тарелкам на стрельбище в Кэмп-Пендлтоне. Я согласился «на автомате», даже не задумавшись, но потом заметил, что он смотрит на меня, когда мы ехали по шоссе. Наконец он заговорил.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

Оказалось, что я беспорядочно виляю под путепроводами. В Ираке это затрудняло людям, находившимся наверху, забрасывать «Хаммеры» ручными гранатами.

— Извини. Даже не обратил внимания.

Когда мы добрались до стрельбища, я встал на линию огня с ружьем и сумкой с патронами — и вдруг потерял всякий интерес к стрельбе по тарелкам. Последний раз я стрелял из оружия незадолго до полуночи 1-го апреля, на шоссе к северу от Эль-Хая.

Я оценивал людей на улице с головы до ног, выискивая характерные выпуклости от пистолета или бомбы. Отсутствие повязки и пакета для капельницы рядом вызывало у меня смутное беспокойство. Я поглощал каждую новость о людях, которые все еще сражались, но предпочитал не говорить об этом. Иногда без всякой причины я плакал. Когда водитель подрезал меня на съезде, я хладнокровно, без эмоций, представил, как оттягиваю его голову назад и перерезаю ему горло ключом от машины. Четвертого июля после хлопка петарды я нырнул за дверь автомобиля, пытаясь извлечь пистолет, которого там не было. Я чувствовал себя старше своего отца. И мне снился сон.

Я думал, что схожу с ума. Единственным доказательством того, что я все еще нахожусь в здравом уме, было то, что я думал, что схожу с ума. Конечно, это осознание означало, что я в здравом уме. Сумасшедшие люди думают, что они в здравом уме, но только здравомыслящие люди могут думать, что они сумасшедшие. Я был вынужден утешаться тавтологией.

После трех лет службы в качестве командира взвода я был произведен в капитаны и назначен начальником Курса основной разведывательной подготовки (КОРП). В морской пехоте количество боевых должностей ограничено, поэтому обе моих боевых командировки гарантировали мне работу за столом, а не немедленное возвращение в Афганистан или Ирак. Когда я начал обучение в Школе кандидатов в офицеры в 1998 году, я подумывал о карьере в морской пехоте; после Афганистана эта возможность осталась, только немного уменьшилась; а после Ирака я понял, что должен уйти.

Большинство людей в моей жизни вели себя так, как будто уход из армии был для меня естественным выбором. Когда я поступил на службу, друзья и родственники задавали мне вопросы типа: «В последний раз, когда мы разговаривали, ты учился в Дартмуте. Что случилось?» или «А морские пехотинцы получают зарплату?». Один знакомый почувствовал необходимость утешить моих родителей, заявив: «Вы, наверное, очень разочарованы». И сейчас эти же люди думали, что я исправляю свою прежнюю ошибку или, возможно, удовлетворил свою юношескую браваду. Они думали, что меня выдавили из армии практические трудности этой работы — длительные командировки, частые переезды, низкая зарплата и опасность. Но они ошибались. Для меня все эти невзгоды перевешивали неосязаемая честь и гордость быть офицером морской пехоты.