Выезд в сторону Хиллы вывел нас на километры и километры пальмовых рощ. Дыры в кронах пальм отмечали места, где американские самолеты взрывали иракские танки. Скоро свежая растительность покроет почерневшие участки земли, и, возможно, когда-нибудь туристы будут тыкать палками в ржавеющие корпуса, как они это делают в южной части Тихого океана и в Нормандии. Ближе к Вавилону мы заметили изменения в скромных домах вдоль дороги — во дворе однокомнатной глинобитной хижины господствовал современный холодильник из нержавеющей стали; рядом с другой стояли плиты из розового мрамора и два богато украшенных шкафа. На ветхом пикапе «Датсун» висела хрустальная люстра. Ввсе выглядело так, как будто был разграблен дворец.

Мы объехали поворот на грунтовой дороге и увидели здание, похожее на научно-фантастическое сооружение, возвышающееся на единственном холме в радиусе нескольких километров. Имея вид частично крепости, частично замка, оно сужалось по мере подъема вверх, было приземистым, но богато украшенным. Здание сияло в солнечном свете, что дополнительно подчеркивалось зияющими черными оконными проемами. Этот первый взгляд на президентский дворец вызвал в воображении все мрачные тайны саддамовского Ирака — ужины с рядами черных лимузинов, сверкающими огнями и музыкой, раздающейся над пальмовыми рощами; я представил себе медные подносы, уставленные дымящимся мясом и овощами, огромные ванны и гарем; я также подумал о принудительном труде, пытках и казнях. Здание излучало все это. В самом верхнем окне был вывешен американский флаг.

По равнинам под дворцом простирался древний Вавилон. Город был раскопан немцами столетие назад, а его сокровища вывезены в Берлин. Бóльшая часть того, что осталось, была, как и дворец, фантазией. Саддам восстановил Вавилон не в соответствии с какими-либо археологическими данными, а по своему собственному желанию. Зубчатые стены и высокие башни венчали кирпичи оригинальных руин. Раз в год режим проводил в Вавилоне церемонию в честь славы Ирака. Сам Саддам играл роль царя Навуходоносора.

Мы припарковались рядом со знаменитыми воротами Иштар, голубым порталом, покрытым рельефами львов, оленей и мифических существ. Я помнил только основные вехи истории Вавилона — Хаммурапи, Висячие сады, смерть Александра Македонского — и почувствовал облегчение, когда к нам подошел почтенный пожилой господин. Его первая фраза заставила меня рассмеяться: «Зовите меня Ишмаэль»[114]. Ишмаэль, одетый в фетровую шляпу и темные очки, был археологом в Вавилоне еще до прихода к власти партии Баас в 1968 году. Он нес толстую папку, заполненную картами и фотографиями, и предложил провести нам экскурсию по этому месту.

Пожилой человек провел нас по мощеным улицам Вавилона. Говорил он на мелодичном английском, рассказывая истории о могущественных царях и падших империях. За ним, словно школьники на экскурсии, следовал взвод, вооруженный винтовками и ножами, напряженно вслушивающийся в каждое слово. Мы шли по легендарной Улице процессий, мимо базальтового Льва Вавилона и через площадку, на которой, по слухам, умер Александр. Колберт подошел ко мне и с удивлением заметил, что всего за два года мы прошли по следам двух самых легендарных походов Александра — через Афганистан и Ирак.

— Почему-то я сомневаюсь, что меня будут помнить как Брэда Великого, — добавил он.

Ишмаэль перемежал уроки истории с современными параллелями: новое начало, имперская гордыня, смерть старого режима. Он постоянно комментировал злодеяния Саддама. В 1990-х годах были казнены шесть членов его семьи, включая единственного сына. Внутри таинственно прохладных естественных хранилищ льда глубоко под полом он тихо выразил надежду, что американцы убьют Саддама и положат конец его террору раз и навсегда. Страх все еще не отпускал его.

Снаружи Эспера стоял у стены, а солнечный свет отбрасывал резкие тени на каменный двор.

— Посмотрите вокруг. Эта великая империя возвысилась и пала. Все поднимается и падает, — и нации, и отдельные люди, — заявил он. Не имея сигары, чтобы показать на что-то, он оперся на руки. — Иногда мне кажется, что эти решения уже приняты; сценарий уже написан, и мы последние, кто его читает. Может быть, вселенная похожа на большие часы: если ты сможешь разгадать формулу универсальных принципов, то сможешь все понять.

Колберт перебил его:

— Снова твоя чертова теория лотереи?

Эспера проигнорировал раздражение и наклонился ко мне.

— Подумайте на секунду о лотерее, — продолжил он. — Вы покупаете несколько билетов в «7-11»[115], а вечером включаете телевизор, чтобы посмотреть, как какой-то чувак зачитывает номера с шариков для пинг-понга. Ну, в том, какие числа выпадают, нет ничего случайного. — Эспера сказал это так, как будто все было само собой разумеющимся. Затем он прищурился и перешел к сути. — Если бы вы могли рассчитать вес шариков, температуру и влажность в комнате, силу небольших воздушных струй и тысячу других переменных, то вы могли бы правильно предсказать, какие числа выиграют. — Тут он с удовлетворением огляделся. — То же самое и здесь. Вавилон пал. Ирак пал. Соединенные Штаты когда-нибудь падут. Это уже предрешено. На пуле, которая поразила Паппи, было написано его имя еще с тех пор, как она была железной рудой в земле. Мы просто не смогли вовремя увидеть и рассчитать все переменные, чтобы спасти его. Я не знаю, делает ли это меня лучше или хуже.

Собралась небольшая толпа. Ишмаэль неуверенно посмотрел на своего соперника. Рейес похлопал Эсперу по спине и сказал:

— Не знаю, согласен ли я с тобой, брат, но хорошо сказано. Аминь.

Колберт ушел, заявив:

— Тони, тебе нужно отправиться домой и потрахаться.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, белый мальчик. — Эспера снова погрузился в свои раздумья, а мы последовали за Ишмаэлем к воротам Иштар.

Он аккуратно собрал свои карты и убрал их обратно в папку. Экскурсовод пожал каждому из нас руку, сказав, что надеется, что западные туристы скоро начнут стекаться в Вавилон и помогут его народу вернуть утраченное процветание. Сняв свою фетровую шляпу, Ишмаэль настаивал, что мы не должны ему ничего платить, но признал, что любые деньги «помогут купить много необходимого» для его семьи. Ганни Уинн и тут оказался на шаг впереди — он собрал по несколько долларов с каждого из нас и дал Ишмаэлю чаевые в размере его годового заработка.

Мы объехали круговую дорогу, ведущую на холм, и припарковались возле входа во дворец. Вид вблизи оказался еще более впечатляющим, чем я ожидал. Мы смотрели на всю территорию Вавилона, на пальмы и на Евфрат. На следующий день другой разведывательный взвод стоял на том же месте и с ужасом наблюдал, как вертолет морской пехоты упал в реку и затонул, — погибли четыре члена экипажа и один морпех, который прыгнул в воду, чтобы спасти их. Но наше послеобеденное время было мирным, и с этой высоты я почти мог понять иллюзию Саддама о том, что он держит всю страну под своим контролем. Мы пересекли порог через деревянные двери высотой в два этажа.

Вестибюль, казалось, был построен по образцу собора, но сила, которую он передавал посетителям, принадлежала не Богу, а Саддаму. Мы шли по инкрустированному мраморному полу, любуясь люстрой, размером почти с «Хаммер»; в глубоких нишах в стенах, словно статуи святых, стояли резные панели из темного дерева; двери вели в длинные коридоры, сулившие богатства; величественная лестница поднималась к балконам, выходящим на комнаты первого этажа. Все было из мрамора, хрусталя или красного дерева. На одном из потолков была фреска, изображающая историю Ирака от ворот Иштар до Саддама Хусейна. Все это место было кричащим, создающим впечатление скорее как отеля в Лас-Вегасе, чем как средневекового собора. Оно не символизировало никакой великой идеи или человеческого триумфа. В комнатах наверху разбили свой лагерь люди из штаба 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты, а грязная камуфляжная форма плавала в мраморной ванне, где, возможно, всего несколько недель назад Саддам наслаждался одним из своих последних омовений.