В конце дня морские пехотинцы работали с тремя пулеметами из четырех. Они просматривали горизонт в бинокли, сообщая друг другу о местах, представляющих интерес. Четвертый пулемет лежал в виде разобранных частей на капоте «Хамви», над которыми усердно трудился капрал Джекс. Я наблюдал, как его большие грязные руки нежно, даже с любовью, чистили каждую мелкую деталь. Он собрал пулемет и затем начал протирать каждую гранату в ленте для гранатомета Mk-19. Наблюдая, как Джекс чистит свой пулемет перед едой, сном или умыванием, я увидел часть сущности морской пехоты; дух, который поддерживает молодых морских пехотинцев в опасных местах на протяжении уже более двухсот лет. Однако это не было пустым патриотическим мечтанием с моей стороны. Это был зародыш моего растущего нежелания смотреть, как эти морские пехотинцы подвергаются жестокому обращению или неправильному применению со стороны тех, кто обладает больше властью, чем опытом, и дал самому себе слово, чтобы не выносить суждения слишком поспешно. Как командир взвода, я видел только крошечную часть головоломки, но каждая тактическая клетка моего тела говорила, что проезд через Эль-Гарраф был ошибкой. Нам повезло, и было бы очень опасно, если бы кто-то принял эту удачу за мастерство.

Песчаная буря скрыла остатки дневного света, и я поспешил закончить подготовку к ночёвке на линии фронта. Я прищурился, глядя в компас, чтобы указать каждому пулеметчику левую и правую границы секторов ведения огня. Пулеметчики отмечали эти ограничения на поворотных устройствах своих «стволов», чтобы в случае нападения в темноте сектора ведения огня перекрывали друг друга, но не включали в себя другие позиции своих войск. Это была рутинная процедура, практически не изменившаяся со времен Первой мировой войны. Успех на поле боя зависит от своевременной креативности, основанной на прочном фундаменте пехотной работы. Репутация разведки строилась на креативности и индивидуальной импровизации, но горе тому молодому лейтенанту, который не обращал внимания на более прозаичные основы пехотной службы. Именно на них держится все остальное.

Итак, я прошелся по позиции, наблюдая, рассчитывая и рисуя линии на своей карте. Пока я работал, сержант Уинн также посетил каждую разведгруппу, проверяя личный состав на наличие травм и повреждений вооружения и снаряжения, а также проверяя наши боеприпасы. За все время боя взвод расстрелял всего около тысячи патронов, и в моем «Хамви» было достаточно дополнительных боеприпасов, чтобы пополнить запасы всех. На фланге нашей позиции военнослужащие группы Ловелла пересчитывали пулевые отверстия в своем «Хаммере» и удивлялись дырам в остальном снаряжении. Стинторф показал мне длинную прореху в брезенте своего рюкзака North Face, где пуля из АК-47 прошла всего в нескольких сантиметрах от того места, где он стоял.

— Полагаю, фирменная гарантия на это не распространяется, — сказал он, прощупывая пальцами разрыв.

«Хаммер» Колберта тоже был изрешечен пулями. В нем насчитали двадцать два пулевых отверстия, в том числе шесть в двери рядом с сиденьем Эвана Райта. Когда я подошел, он как раз с каким-то благоговением их изучал.

— Как себя чувствуешь, Эван? — Я почти ожидал от него услышать, что он уже собрал достаточно информации для своей статьи и хочет улететь на следующем вертолете, который прибудет с припасами.

— Я в строю, — ответил он. — Более чем я когда-либо думал, что буду.

Эспера приобнял его за плечи.

— Но он остается с нами. У парня есть мужество.

Порывы ветра проносились по полю, поднимая пыль над небольшими группками морских пехотинцев, все еще переживающих события дня. Я бросил рюкзак с подветренной стороны «Хамви» и снял бронежилет и шлем, почувствовав под прохладным ветром и пасмурным небом легкость и свободу. Вонзив кирко-мотыгу в землю, я выкопал себе ложе. Это было далеко не тяжким трудом, я считал копание терапевтическим занятием, поскольку напряжение дня уходило из моих рук через рукоятку и рассеивалось в земле. Пока я копал, то думал об относительности такого понятия, как безопасность. Мои друзья и семья дома в этот самый момент наверняка беспокоились обо мне. Для них Ирак был опасным местом. Для меня некоторые города были опасными, а некоторые — безопасными. В опасных городах некоторые кварталы были опасными, а другие — неопасными. В опасном квартале одна сторона улицы могла быть опасной, а другая — нет. Я закончил копать яму, так и не успев понять, означает ли это, что я всегда был в безопасности или всегда в опасности.

Наступила темнота, и усилился ветер. Гром смешивался с гулом далеких взрывов, а молнии переплетались со вспышками артиллерийских снарядов, летящих над головой. Мы с ганни Уинном укрылись в кабине, где слушали радио и разрывали нашу первую суточную порцию сухих пайков. Я понял, что голоден как волк. Уинн грыз конфеты Tootsie Roll, а я смотрел на его лицо, отражающееся в лобовом стекле в тусклом зеленом свете радиоприемника.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

— После Эн-Насирии и этого последнего места мне стало довольно ясно, в чем заключается стратегия иракцев. Они не тронут нас здесь, в открытой местности, потому что мы их разнесем в клочья. Они будут ждать, пока мы не войдем в города, а потом будут изматывать нас. Когда мы будем сопротивляться и наносить ранения мирным жителям, их будут показывать по телевизору и выставлять нас бандитами.

Я посмотрел на карту, проведя пальцем по шоссе № 7 от Эн-Насирии до Эль-Гаррафа; после продолжил движение на север по нашему предполагаемому маршруту: Эн-Наср[96], Эш-Шатра, Эр-Рафаи, Калат-Сикар, Эль-Хай, Эль-Кут — цепочка городов, простирающаяся до Тигра. А к северу от Тигра лежал Багдад, самый большой город из всех.

— Ну, похоже, в ближайшее время обстановка не улучшится, — сообщил я.

Остаток ночи мы по очереди дежурили у радиостанции. Незадолго до рассвета, когда я лежал в своей яме, начался дождь.

Утро 26-го марта было ясным, как будто дождь смыл из воздуха всю грязь. На рассвете морские пехотинцы, покрытые грязевой коркой, разминали затекшие конечности и приступали к ежедневному ритуалу приготовления кофе. Строгие условия жизни лишь усиливали нашу признательность за простые удовольствия; и во главе этого списка стояла горячая чашка кофе, и чем гуще, тем лучше. Рядом с каждым «Хаммером» на горящих шашках пластичного взрывчатого вещества C-4 стояли помятые фляжки. Кофе разносили и делили между всеми; выпить всю чашку самому считалось дурным тоном.

Поскольку я спал в защитном костюме и ботинках, после пробуждения мне оставалось только подняться. Я скатал спальный мешок и засунул мокрую, деформированную груду в заднюю часть автомобиля. Несмотря на дискомфорт, этот образ жизни был очень эффективным. Не нужно было бриться, принимать душ или гладить одежду. Не было фенов, завтраков, газет или электронной почты. Ты просто просыпался и жил.

По рации меня вызвали в штаб роты, где шла та же утренняя рутина. Капитан сообщил план действий на день: через тридцать минут выйти на шоссе и атаковать в направлении на север. В данный момент далее Эль-Гаррафа еще не было ни единого американца, и мы должны были продвигаться по шоссе вместе с другими подразделениями полковой тактической группы. Изменения в обстановке будут сообщаться по ходу дела, сказал он, поэтому радиостанции нужно постоянно держать на приеме. Ах да, и остерегайтесь засад с гранатометами и автомобильных бомб.

Комендор-сержант Уинн и командиры отделений ждали у капота нашего «Хамви». Я взял карту и присоединился к ним.

— Любимая задача каждого: передвижение с целью установления соприкосновения с противником, — доложил я. — Едем на север по шоссе № 7 и присоединяемся к ПТГ-1. — Командиры групп делали заметки, изучая свои карты. — Мы будем передвигаться перекатами и укреплять позиции по ходу движения. Все свои войска находятся на дороге, поэтому, если вас что-то беспокоит на флангах, то это, вероятно, враг. Периодически будут работать «Кобры». Вопросы есть?