Оказавшись на твердой выжженной земле внизу насыпи, Колберт повернул на юг. В миле от нас через открытое поле виднелась призрачная линия деревьев. С тактической точки зрения все было довольно просто — стрелять, двигаться, держать связь. Третья разведгруппа остановилась позади нас, частично укрывшись за насыпью, чтобы их пулемет мог стрелять в сторону города и хоть частично отвлечь от нас внимание противника. Стинторф, наклонившись вперед и надев темные очки, стрелял без остановки. Мы сбежали. А потом все покатилось чёрт знает куда.
С отвратительным хрустом тяжелобронированный «Хаммер» Колберта проломил на поле грязевую корку и погрузился в это месиво по самый кузов. Это оказалось собка — огромное крем-брюле, твердое сверху, но глубокое и мягкое снизу. Ранее нас всех информировали о полях собка в Ираке, но нам еще ни разу они не попадались. Теперь мы увязли в одном из них, и по-прежнему находились под обстрелом.
Группа Колберта высыпала из машины, а мы поспешно организовали оборону. Третья группа продолжала прикрывать наш тыл, а я выслал Эсперу вперед, чтобы он обеспечил нам обзор через насыпь перед нами. В тот момент моим худшим кошмаром была волна разъяренных федаинов, которые, увидев нас беспомощными, хлынут через дорогу, чтобы нас добить. Ветер усилился, и летящий песок окрасил небо в оранжевый цвет, сократив видимость до нескольких сотен метров. Патрик прокрался к краю собки и прицепил лебедку к задней части «Хаммера» Колберта. Руди включил задний ход, но автомобиль только с визгом напрягся, не сдвинувшись с места. Все было бесполезно. Нам нужно было что-то с бóльшим крутящим моментом и бóльшей мощностью.
Я вызвал по радио батальон и запросил ремонтно-эвакуационную группу. Ремонтники не являются морскими пехотинцами-разведчиками, и молодые бойцы разведгрупп иногда насмехаются над ними, называя их «тыловыми крысами». Но я никогда не слышал подобных уничижительных высказываний от старослужащих морских пехотинцев во взводе, и в тот день я понял, почему.
Через пять минут после моего вызова с просьбой о помощи, по шоссе, не обращая внимания на свистящие мимо пули, на своем подержанном пятитонном армейском грузовике подъехал штаб-сержант Бринкс. Он осторожно спустился по насыпи, откуда Стинторф продолжал обстреливать нападающих, и, выпрыгнув с улыбкой из кабины, произнес:
— Здравствуйте, сэр. Как дела?
Я был настолько переполнен адреналином, что едва мог разговаривать, и даже не был уверен, являлось ли его веселье проявлением героизма или глупости. Со временем я понял, что это просто лучший способ выполнить задачу.
Бринкс профессиональным взглядом оценил «Хаммер» и отдал несколько приказов своим морпехам в грузовике. Те выскочили из машины и быстро прикрепили цепь. С рывком и хлопком машина Колберта выскочила из собки, и мы были готовы двигаться дальше. Направив оружие на город, чтобы прикрыть отход ремонтников, мы затем последовали за ними в колонне по одному. «Хаммер» Колберта ехал, ковыляя на погнутых дисках, а комки грязи, казалось, удваивали ширину его рамы. Через полкилометра мы поднялись обратно на шоссе и ускорились, обогнав десятки бронемашин ПТГ-1. Возникал вопрос: почему мы, на чем-то, похожем на багги для дюн, только что промчались через вражеский город, в то время как танки и бронетранспортеры стояли здесь, а их экипажи дремали в грязи?
Увидев батальон в окружении полей у шоссе, я повел взвод на наше место вдоль позиций. Остановившись на открытой местности, три роты образовали большой круг, и каждая из них занимала треть часового циферблата — от десяти до двух часов, от двух до шести и от шести до десяти, причем двенадцать часов обозначали направление на север. Рота «Браво» занимала участок с шести до десяти часов, поэтому мы смотрели на запад через открытое поле длиной в полмили до далекой линии пальм. Втиснувшись в промежуток между позициями, весь взвод занял по фронту всего сто метров. После того, как мы остановились, и ганни Уинн заглушил двигатель, ни один из нас не вышел сразу из машины. Мы тихонько посидели несколько минут, а потом повернулись друг к другу. Уинн улыбнулся, и мы оба начали смеяться. Смех был натянутым, я заметил, что он имеет бледный вид, а кожа на его лице была более напряженной, чем обычно.
Когда ганни заговорил, его голос прозвучал хрипло.
— Черт возьми, да! Это было безумие!
— Нас чуть не пристрелили. — Я посмотрел на карту. — Эль-Гарраф. Город называется Эль-Гарраф[95].
Я покинул взвод, чтобы организовать оборону, и отправился искать штаб роты. Спотыкаясь по неровному полю под тяжестью своего снаряжения и защитного костюма, я увидел группу морских пехотинцев, собравшихся вокруг фигуры на земле. Я подошел и услышал обрывки истории, которую, наверное, пересказывали уже в десятый раз.
— Итак, Дарнольд едет по этому чёртовому городу, пули свистят со всех сторон, и вдруг его рука отскакивает в сторону от руля. Он кричит: «Меня подстрелили!», — и сержант Кочер наклоняется, чтобы посмотреть. И в самом деле, у Дарнольда из раны на предплечье течет кровь. Кочер, сохраняя полное спокойствие, накладывает жгут и говорит: «Ты в порядке! Продолжай ехать!» Дарнольд замолчал и поехал, и мы оказались здесь со всеми остальными. Черт побери!
Я на мгновение уставился на первого раненого 1-го разведывательного батальона. Дарнольд выглядел нормально. На его предплечье и в самом деле виднелось небольшое красное отверстие, куда вошла и застряла пуля.
В штабе роты капитан не дал мне никаких дальнейших инструкций — просто сказал устраиваться на ночь и быть готовым к выходу утром — поэтому я вернулся во взвод. К этому времени морские пехотинцы выкопали в мягкой земле ямы для сна и приступили к повседневной рутине: обеспечению охранения, чистке оружия, еде, мытью ног и сну.
И рассказыванию историй. Каждый бой впоследствии переживается заново — иногда тихо, иногда шумно; иногда со смехом, иногда со слезами. Рассказывать и пересказывать истории важно. Взводы обладают институциональной памятью; они учатся и меняются. Бóльшая часть подобного обучения происходит после перестрелки. Некоторые офицеры запрещали рассказывать истории, считая их непрофессиональными, неким отвлекающим фактором. Но я поощрял их, и в качестве психологического облегчения, и в качестве импровизированных классных комнат, где мы затачивали наши клинки для следующего боя.
Но что-то в пересказе меня также нервировало. В здравом уме нас удерживает вера в наши чувства. Однажды в колледже я отправился на беговых лыжах во время снежной бури. Когда я пересекал открытую поляну, снежный покров на земле слился с падающим с неба снегом. Без горизонта и восприятия глубины я испытал головокружение — ветка, торчащая из снега у моих ног, выглядела так же, как другой лыжник в сотнях метрах от меня; у меня закружилась голова, и я был вынужден сесть.
Бой — это тоже форма головокружения. Меня учили действовать в хаосе, но ничто не подготовило меня к страху, вызванному сомнением в своих собственных ощущениях. Часто я обнаруживал, что мои воспоминания о перестрелке были только моими, после этого пять морских пехотинцев рассказывали пять разных историй. Я помнил, как мы свернули с грунтовой дороги налево на асфальтированную улицу, идущую на запад через Эль-Гарраф. Я видел огонь, исходящий из зданий справа, и помнил гонку на четыре или пять километров до шоссе. Это было мое воспоминание, принятая мной правда о том, что произошло.
Но на карте было видно, что расстояние составляет всего около полутора километров, меньше половины того, что я оценил. Некоторые морпехи из взвода помнили вооруженных людей, стоящих слева от нас, когда мы поворачивали; но я их не видел. В моей памяти запечатлелась мечеть с куполом, но только Колберт и Райт помнили, что видели ее такой, как я ее описал. Персон был твердо уверен, что во время нашего спринта к шоссе мы пересекли мост; никто другой из взвода моста не помнил, но на карте он был.
