Капитан кивнул.

— Похоже на то.

Я не чувствовал себя обманутым. Я знал, что каждое главное военное усилие требует поддержки, и мы достаточно долго были этим главным усилием. Просто казалось забавным, что в XXI веке ложный маневр все еще означал подъезд к мосту и имитацию атаки на город. Я подумал о своих товарищах из ПТГ-5 и надеялся, что они оценили наши усилия, предпринятые ради них.

Мы проскочили через грязь и выехали на шоссе. Поездка на юг казалась разочарованием. Каждая предыдущая миля приближала нас к Багдаду, к победе, к концу войны и возвращению домой, поэтому поездка на юг удручала. Я старался оставаться бдительным. Чтобы устроить засаду, нужно всего несколько минут, и тот факт, что мы проехали мимо накануне, не имел никакого значения, кроме как в наших собственных головах.

Дорогу заполонили беженцы. Тысячи людей. Молодые пары с детьми, старушки в черном, мужчины нашего возраста, которые неловко наблюдали за нами. Они шли на юг, неся бутылки с водой, связки одежды, мешки с хлебом и поддерживая друг друга. Мы ехали мимо них два часа. Я был голоден, но стеснялся есть на глазах у людей, чья жизнь свелась к тому, что они могли унести в пластиковых пакетах — у нас едва хватало еды для себя. Морские пехотинцы, которые в течение последней недели ели только один раз в день, отдавали свои сухие пайки бегущим иракцам. Я не смог их остановить. Хуже всего было детям. Младенцев можно было нести на руках, а взрослые могли сами о себе позаботиться, но пяти- и шестилетние дети шли рядом со своими родителями. Некоторые хромали, некоторые плакали, но все продолжали идти на юг. Прочь от бомбардировок; прочь от грядущих боев.

Мы остановились на обочине шоссе, чтобы дождаться приказа. В четыре часа дня он пришел: немедленно выдвигаться и ехать к мосту через Тигр в Эн-Наамании, с прибытием на место к утру. Вместе с ганни Уинном мы разложили карты на капоте; лист за листом, лист за листом. Потом я присвистнул.

— Ни хрена себе, это почти двести миль! Нам нужно отправиться на юг через Эль-Хай в Калат-Сикар, затем повернуть на запад через Афак и снова на север до Тигра. Что думаешь?

— Думаю, нам лучше перестать страдать хернёй и ехать.

Иногда я чувствовал себя дальнобойщиком, живущим в кабине «Хамви», разговаривающим по рации и питающимся в дороге. У моих ног стояла двухлитровая бутылка с водой, в которую я добавил шесть пакетиков растворимого кофе из сухого пайка, шесть пакетиков сливок, пакетик какао-порошка и две измельченные таблетки No-Doz[105]. Я должен был пить напиток медленно, чтобы не переутомиться и не свалиться до полуночи.

К закату мы проехали Эль-Хай и перекресток, где три ночи и несколько жизней назад в нас едва не попала иракская артиллерия. Повернув там на запад по шоссе № 17, мы ускорились в угасающих сумерках по узкой гравийной дороге, и продолжили ехать на высокой скорости, преодолевая ряд небольших холмов и пролетая мимо фермерских домов, расположенных в стороне от шоссе. В некоторых из них горел свет, и я снова был поражен мирной сельской местностью. Видео, снятое с моего места в тот вечер, выглядело бы как любое из тысяч видео о бедных фермерских городках на юго-западе США.

Нам удалось без приключений проскочить через город Афак и повернуть на север по шоссе № 1. Шесть полос этой автострады были предметом наших мечтаний с тех пор, как мы в последний раз проехали по ней к югу от Эн-Насирии, после чего свернули на север по шоссе № 7 вместе с ПТГ-1. Армия и другие полковые тактические группы морской пехоты остались на шоссе № 1, обогнув западные районы Ирака с густонаселенными центрами, чтобы быстрее добраться до Багдада. Теперь к этой беспорядочной гонке присоединились и мы. Движение на шоссе было плотным и разнообразным — «Хаммеры», ракетные батареи ЗРК «Пэтриот», танки на трейлерах, танки, грохочущие самостоятельно, сотни законтрактованных автоцистерн, перевозящих топливо для захватчиков. По встречным полосам в сторону Кувейта за новым грузом мчались пустые грузовики. Я наблюдал за огромным логистическим оркестром и, находясь в нескольких шагах от этой огромной колонны, думал о всех тех ночах, когда мы чувствовали себя такими одинокими. Влившись в поток, разведчики расслабились, обретя среди огромного количества транспортных средств ложное чувство безопасности.

Отслеживая свое продвижение по картам, сложенным у меня на коленях, я вывел взвод со съезда на шоссе № 27, чтобы проехать последние несколько миль до Эн-Наамании. Мы прибыли в мертвые часы между полуночью и рассветом, присоединившись к очереди морских пехотинцев, собиравшихся пересечь мост утром. Решив было, что если я буду спать рядом с «Хамви», меня может раздавить танк, я залез под машину и закрыл глаза. Но сон не приходил.

Дома я бы спустился вниз и посмотрел телевизор, но под автомобилем я мог только таращиться на масляный поддон, находившийся в нескольких сантиметрах от моего носа. Я вспомнил, как мой отец прислонился к кухонной стойке, когда я сообщил ему о своем решении вступить в морскую пехоту; свою девушку, рыдающую под одеялом, когда я прощался с ней в гостиничном номере в Коронадо. Представил разбитые лобовые стекла; залитый кровью тротуар. И этот неумолимый голос на скрипучей записи: «Отпуска нет на войне!».

После восхода Солнца мы продолжили наше неустанное продвижение и пересекли вторую из великих рек Месопотамии. Под мостом Тигр сверкал в утреннем солнечном свете. Рыбаки гребли на лодках по мелководью, а вдоль берегов собирались толпы людей, чтобы искупаться и набрать воды. Группа детей махала руками с вершины сгоревшего советского танка. Другие забирались на артиллерийскую пушку и сидели, ликуя, верхом на стволе, как на лошадке-качалке. Военная техника была повсюду. На протяжении следующих ста миль, вплоть до ворот Багдада, в каждой пальмовой роще скрывалась иракская бронетехника, на каждом поле — артиллерийская батарея, а в каждом переулке — зенитная пушка или пусковая установка зенитной ракеты. Но мы ни разу не выстрелили — каждый наблюдал все последствия применения американской авиации: каждое из этих грозных орудий было превращено в обугленный остов.

Накануне дивизия пробилась через эту местность, и повсюду были видны следы сражения. Мы проехали мимо «Хаммера» с лобовым стеклом, испещренным пулевыми отверстиями. На дороге валялись американские спальные мешки и рюкзаки, и я задался вопросом, что же случилось с их владельцами. Часто на самом асфальте были видны воронки от взрывов и расходящиеся шрамы от осколков минометных мин. Вдоль всей трассы дымились здания и кустарник, в воздухе висел густой дым, запах горящего дизельного топлива иногда смешивался с более сладковатым запахом горящей плоти. Мы с Уинном уставились на почерневший и брошенный танк «Абрамс».

— Я думал, что эти штуки неубиваемы, — сказал я. — Как, черт возьми, им удалось уничтожить гребаный «Абрамс»?

Он покачал головой.

— Не знаю, но давай надеяться, что тот, кто это сделал, уже мертв.

— Осторожно! — Я указал на предмет на дороге, думая, что это неразорвавшийся боеприпас. Потом увидел, что это человеческая голова, слегка обугленная и спокойно смотрящая в небо. Неподалеку собаки разрывали тело.

Уинн и я на мгновение замерли, но потом не смогли сдержать смех.

— Ты можешь поверить в это место? — произнес он. — Головы на дороге; собаки, поедающие тела… А люди у нас дома жалуются на окурки на пляже.

Мы ехали в сумерках и ночью, прежде чем остановиться на обочине дороги. GPS-приемник показал мне, где мы находимся, но это было не настолько важно, как то, что находилось вокруг. Ничто не могло сказать мне, что находилось в полях и пальмовых рощах за пределами нашего маленького круга — мы двигались так быстро, что фронта больше не существовало.

Хорошие парни и плохие парни смешались. За три дня я спал всего три часа.

— Ганни, я не могу ясно мыслить. Мне нужно хотя бы пару часов поспать, — произнес я. В тот момент сон был не приятным времяпрепровождением, а просто механической необходимостью, как заправка автомобиля бензином.