К середине дня мы обыскали десятки иракцев, а вдали виднелись еще сотни. В основном это были призывники из регулярной армии. Большинство из них были шиитами, и ни один из них и слезы бы не уронил по поводу падения режима Хусейна. Они не были нашими врагами, но морпехи начинали терять терпение. Наконец, около трех часов дня, мы получили приказ двигаться дальше. Нам было велено ехать на запад и возобновить разведку на севере, в болотах в направлении Эль-Джабайша.

Мы мчались по пустыне со скоростью более шестидесяти миль в час. Я подпрыгивал на сиденье и наблюдал, как грузовики везут артиллерийские орудия по шоссе к югу от нас. Гонка за значимостью. Мы уже оказались слишком далеко в тылу. Вскоре взвод повернул направо, и шоссе исчезло из виду, мы снова остались одни. В сумерках мы пробирались через ущелье из утесов из песчанника. Узкая гравийная дорога прижималась к склону холма, который спускался к каналу. Пятнистая вода текла медленно и отражала то немногое, что оставалось от света в небе. Я прищурился, глядя на карту, чтобы найти название водного пути: канал «Мать всех сражений».

Впереди нас я наблюдал, как головной «Хамви» неуверенно поднимался на железнодорожный мост Эр-Ратави и медленно перебирался через канал. Водитель, казалось, потерял самообладание на середине моста, потому что «Хаммер» внезапно ускорился и съехал на другую сторону, чтобы обеспечить безопасность тех из нас, кто ехал сзади. Когда ганни Уинн вывел нас на мост, и наши колеса оказались над железнодорожными путями, я наклонился вбок со своего сиденья и посмотрел прямо вниз, на воду — с обеих сторон от наших шин мост выступал примерно на шесть дюймов.

С противоположной стороны, когда мы остановились на берегу канала Саддама и разбили лагерь на ночь, нас окутала успокаивающая тьма. Наша задача заключалась в том, чтобы просто наблюдать за северной частью канала и своевременно предупреждать о любых действиях иракцев против ПТГ-1 к югу и западу от нас. С удовлетворением посмотрев на мерцающих светлячков вдоль берега реки, я взял лопату и начал копать в мягкой земле «могилу для рейнджера». Сидя с сержантом Рейесом у радиостанций, мы наблюдали, как в темном небе к северу от нас взмывали очереди зенитной артиллерии. Почти за каждой чередой мигающих трассирующих пуль следовала вспышка, когда самолет над головой отвечал бомбой. Мы поворачивали головы влево и вправо, следя за огнем, и тихо болели, как за теннисный матч. Ночь на канале прошла спокойно, и когда взошло Солнце, я бросил все захваченные АК-47 в воду и смотрел, как они исчезают из виду.

Двадцать третьего марта наша задача полностью изменилась. Во время планирования в Кувейте и в первые дни войны мы неоднократно совершали одну и ту же ошибку: предполагали, что иракские военные поступят так же, как поступили бы мы в их ситуации. Если бы иностранная армия атаковала Вашингтон с юга, любой американский офицер в любой гипотетической военной игре порекомендовал бы взорвать мосты через Потомак, превратив реку в естественное препятствие между врагом и его целью. Мы думали, что иракцы поступят так же с Евфратом. Именно ожидание того, что основные автомобильные мосты в Эн-Насирии будут взорваны, и побудило 1-й разведывательный батальон отправиться в болота, чтобы осмотреть другие мосты помельче в более отдаленных точках реки. В то воскресное утро мы узнали, что мосты в Эн-Насирии остались целы, и повернули назад на юг, радуясь своей удаче и ничуть не подозревая, — по крайней мере на своем уровне, — что иракцы на самом деле могут хотеть, чтобы американцы воспользовались мостами в Эн-Насирии.

На рассвете мы снова пересекли канал «Мать всех сражений» и влились в поток военной техники, движущийся на запад по шоссе № 8. Танки и «Амтраки» морской пехоты смешались с квадратными британскими грузовиками и советскими бронетранспортерами польской армии. Польша нас всегда удивляла, потому что в иракской армии использовалась та же техника. Пробка двигалась со скоростью тридцать или сорок миль в час, из-за чего шоссе № 8 напоминало автомагистраль в Санта-Монике во время Армагеддона. Ганни Уинн и я с удивлением наблюдали, как через каждые несколько миль появлялись зоны отдыха для путешественников — пикниковые столы с разноцветными зонтиками и большие пластиковые карты Ирака. Фермеры и их семьи выстраивались вдоль тротуара, иногда махая руками, но в основном прося еды. Кучи сухих пайков свидетельствовали о щедрости тех, кто проехал мимо нас раньше. Дважды дети выбегали на дорогу, чтобы подобрать плохо брошенные конфеты, и едва не попали под колеса наших «Хаммеров». Я передал по радио приказ запретить давать им еду. К тому же, эта еда в ближайшие дни могла понадобиться нам самим.

Через три часа весь колонна замедлилась и остановилась примерно в тридцати километрах к югу от Насирии. Остановившийся транспорт тянулся впереди и сзади, насколько хватало глаз. Мы сидели во дворе нескольких маленьких хижин, не имея представления, как долго будет длиться остановка. Первый час морские пехотинцы оставались на своих местах, готовые снова тронуться. Постепенно они собрались в группы возле транспортных средств, затем сели на обочине дороги и, наконец, сформировали оборонительный периметр, поставив кофейники на огонь и разобрав оружие для чистки. Я услышал стрельбу впереди нас — артиллерия. Сидя на обочине дороги и направляясь к звуку выстрелов, я вспомнил истории о Первой мировой войне, припоминая, что эти истории обычно становились мрачными, когда рассказчик добирался до источника стрельбы.

В течение всего дня над головой летали вертолеты. Морпеховские CH-46 и армейские «Блэк Хоки» летали на север, а затем исчезали на юге, прежде чем снова лететь на север. Туда и обратно; туда и обратно. В течение всего дня, сумерек и ночи вертолеты не прекращали полеты. Мы знали, чем они занимались. Вертолеты морской пехоты были окрашены в безликий серый цвет, но каждый «Блек Хок» имел на носу и по бокам большие красные кресты. Санитарные «борта». Это были вертолеты для эвакуации раненых, которые доставляли погибших и раненых морских пехотинцев с поля боя в тыловые медицинские пункты. В этих вертолетах находились такие же морпехи, как я, и я неумолимо приближался к месту, которое их туда отправило, словно еще одна винтик в механизме. Это было чувство беспомощности, чувство бессилия, но не чувство жалости к себе. Как раз наоборот. Я начал замечать тихую решимость в бойцах вокруг себя и сам почувствовал ее. Взвод заново почистил оружие и перепроверил карты. Каждый пролетающий вертолет заряжал энергией морских пехотинцев под ним. Мы гордились тем, что были профессионалами, что могли ясно мыслить, когда мир рушился на наших глазах. Мы могли включать и выключать насилие. Но эмоции начали проникать в нас. Я был зол. Я хотел мести. Впервые моя кровь закипела.

Ночь мы провели на обочине дороги, под звездами и пролетавшими туда-сюда вертолетами. Офицер разведки раздал каждому взводу аэрофотоснимки Эн-Насирии — бумажные «одеяла» шириной четыре фута, на которых были четко видны все переулки и дома. Город простирался на площади около пяти квадратных километров, ограниченной с юга рекой Евфрат и с севера каналом. Вдоль западной стороны города на север уходило шоссе № 7, а восточнее параллельно ему шло шоссе № 8. К югу от Евфрата окраины Эн-Насирии постепенно сменялись пальмовыми рощами и сельскохозяйственными угодьями — нашим текущим местоположением. Морские пехотинцы решили использовать шоссе № 8, назвав его «Маршрутом Мо», но оно уже было известно просто как «Аллея засад».

Я собрал командиров групп под брезентом своего «Хаммера», и мы вместе изучили сложившуюся картину. Задача батальона на понедельник состояла в том, чтобы въехать в Эн-Насирию и присоединиться ко 2-му батальону 8-го полка морской пехоты на южной стороне восточного моста через Евфрат, южной оконечности «Аллеи засад». Мы мало что знали о произошедшем в городе. Служба новостей BBC сообщала о десятках американских жертв, но не давала никаких подробностей. До нас доходили смутные сообщения о том, что в воскресенье армейское ремонтное подразделение по ошибке заехало в город и попало в засаду федаинов. Тактическая группа «Тарава» вошла в город, чтобы спасти выживших и открыть мосты для прохода ПТГ-1 на Багдад. Теперь казалось, что морские пехотинцы были остановлены и вступили в тяжелые бои. Мы собирались присоединиться к ним.