В воскресенье в ноябре 1999 года я получил приказ прибыть в Шосновной и специальной подготовки. По дороге в Куантико из дома моих родителей в Балтиморе я свернул с шоссе в Росслине, штат Вирджиния. Это было спонтанное решение. Там, высоко на холме над Потомаком возвышался военный мемориал морской пехоты. Последний раз я посещал его в детстве, и мне захотелось увидеть его снова.

Ночь была звездной и холодной, за рекой ярко сияли памятники Вашингтона. Прожекторы освещали статую. Американский флаг развевался над пятью безликими морскими пехотинцами и санитаром ВМС, созданными по образцу фотографии поднятия флага на Иводзиме в 1945 году Джо Розенталя, получившего за нее Пулитцеровскую премию. Мне импонировала анонимность статуи. Шесть человек. Ни имен, ни званий, ни отличительных признаков. Просто морские пехотинцы.

Обойдя мемориал, я прочитал список сражений, выбитых золотом на гранитном основании. Революционная война, когда в газете появилось объявление о поиске «нескольких хороших людей» для новой морской пехоты. Испанская война, когда корреспондент Ричард Хардинг Дэвис сообщил: «Морские пехотинцы высадились и хорошо владеют обстановкой». Белле Вуд, где в 1918 году первый сержант Дэн Дейли поднял своих людей в атаку, крикнув: «Вперед, сукины дети. Или вы хотите жить вечно?» Иводзима, где при захвате острова размером в одну восьмую часть Вашингтона, округ Колумбия, погибло около шести тысяч морских пехотинцев и еще 17 тысяч было ранено: «Необыкновенная доблесть стала общей добродетелью». Чосинское водохранилище в Корее, где Первая дивизия морской пехоты пробивалась из китайской ловушки в такую холодную погоду, что замерзал даже бензин. Ливан, где 23-го октября 1983 года прозвучал первый выстрел в террористической войне — бомба, заложенная в грузовике, разорвалась в казармах морской пехоты, убив 241 американца.

Выгравированная полоса с названиями военных кампаний взволновала меня. Но не прошлое заставило меня задуматься, не уже выгравированные имена. Рядом с ними было пустое пространство, отведенное для еще не разыгранных сражений. Я смотрел на гладкий черный камень с золотыми вкраплениями и пытался представить себе грядущие названия. В ту тихую ночь 1999 года казалось немыслимым, что я могу стать их частью.

Здания ШОСП, располагавшиеся в месте, называемом Кэмп-Барретт, были больше похожи на полуразрушенный муниципальный колледж, чем на колыбель офицерского корпуса морской пехоты. В то первое утро понедельника я наблюдал за лейтенантами, снующими туда-сюда между занятиями. Они несли портфели и пластиковые кружки для кофе, совсем как аспиранты. Дюжина безымянных зданий Кэмп-Барретт включает в себя две казармы, несколько аудиторий для занятий, бассейн, кинотеатр и оружейную комнату, и все они окружены ровными участками травы, которые служат игровыми полями, когда не используются в качестве вертолетных площадок.

Единственная отличительная черта комплекса — Железный Майк, бронзовая статуя морского пехотинца, который держит винтовку в правой руке, а левой машет невидимым людям. Это название является ошибочным, поскольку на самом деле речь идет о подполковнике Уильяме Лефтвиче. В 1970 году полковник Лефтвич командовал Первым разведывательным батальоном во Вьетнаме. Мы, новоиспеченные лейтенанты, ничего не знали о Первом разведывательном батальоне, кроме того, что он мог похвастаться лучшим значком подразделения во всей морской пехоте: череп и скрещенные кости, наложенные на голубой ромб Первой дивизии морской пехоты, окруженный словами «Быстрый, безмолвный, смертоносный»[19].

Полковник Лефтвич вылетал вместе со своими людьми на все срочные эвакуации своих разведывательных групп. Это были самые опасные операции — группы, которые запрашивали срочную эвакуацию, обычно уже были обнаружены, несли потери и преследовались более крупными силами противника. В один из штормовых дней, после спасения группы с позывным «Бросок», вертолет, на борту которого находились Лефтвич и его морпехи, врезался в горный склон, в результате чего все находившиеся на борту погибли.

Именно рядом с Железным Майком в то утро собрался наш класс. Я стоял у статуи, снова осознавая, что меня сознательно приобщают к истории Корпуса и его героев. Вокруг меня расположились шесть взводов роты «Альфа», 224 новоиспеченных вторых лейтенанта. Рядом со мной стоял долговязый парень с ироничной улыбкой, и я повернулся, чтобы представиться.

Он пожал мне руку и произнес:

— Джим Бил. Теннесси.

В то утро я не мог знать, как много общего будет у нас с Джимом в ближайшие два года. Я знал только, что его спокойная уверенность вселяла надежду — еще один показатель того, что ШОСП будет отличаться от Школы кандидатов в офицеры. Комната Джима в казарме находилась рядом с моей. Взводы из сорока лейтенантов делились на отделения по тринадцать-четырнадцать человек, а отделения — на огневые группы по четыре-пять человек. Мы с Джимом являлись половинкой своей огневой группы. Следующие шесть месяцев мы провели в Кэмп-Барретт, обучаясь всем основным навыкам, которые понадобятся нам как офицерам морской пехоты. Мантра Корпуса гласит: «Каждый морской пехотинец — стрелок». Ее следствие — «Каждый офицер морской пехоты — командир пехотного взвода». В морской пехоте летчики самолетов, клерки и водители грузовиков — все они в первую очередь пехотинцы. В ШОСП нас должны были научить этим базовым пехотным навыкам, а также всем правилам, положениям и административным требованиям, которые являются частью армии мирного времени. Самой обсуждаемой темой для разговоров в ШОСП был выбор ВУС. Военно-учетные специальности — это конкретные профессии в Корпусе: авиатор, артиллерист, снабженец, танкист, пехотинец и множество других, и все они конкурсные. По различным специальностям нас распределяли в соответствии с рейтингом успеваемости в классе. Самой желанной из них была пехота.

Президент Гарри Трумэн однажды сказал, что морская пехота обладает пропагандистской машиной, уступающей только сталинской, — и он был прав. У меня, даже как у только что принятого на службу офицера, о Корпусе сложилось впечатление, как об одной из самых способных и готовых к тяжелой работе боевых организаций, — только зубы и никакого хвоста[20]. Я был потрясен, когда командир моего взвода, капитан Макхью, сказал своим лейтенантам, что только 10 процентов из нас станут пехотными офицерами, остальные отправятся в другие боевые подразделения — артиллерию, плавающие штурмовые машины и танки — или на обеспечивающие должности, такие как снабжение, администрация и даже финансовое управление.

Макхью настоятельно рекомендовал нам сохранять непредвзятость и узнавать о каждом ВУСе, прежде чем решать, на какую из них претендовать. Я кивнул, но знал, что меня устроит только одно: пехотный офицер. Мне нужна была чистота человека с оружием, преодолевающего большие расстояния пешком, ориентирующегося, преследующего, рассчитывающего, использующего личное мастерство. Я не мог позволить самолету или танку встать у меня на пути, и уж точно не собирался сидеть за письменным столом. Я хотел пройти испытание, чтобы понять, есть ли у меня то, что нужно. Недавно Корпус морской пехоты объявил о начале вербовочной кампании в свои ряды под девизом «Никто не любит воевать, но кто-то должен знать, как». Его потом отменили, потому что морские пехотинцы действительно любили сражаться, а начинающие офицеры морской пехоты хотели сражаться.

Жизнь пехотинца была беспорочной. Я чувствовал преемственность с другими пехотинцами, которая тянулась еще со времен Фермопил. Оружие и тактика могли меняться, но это были лишь аксессуары — люди оставались прежними. Во времена спутников и ракетных ударов та часть меня, которая считала, что я родился слишком поздно, тянулась к пехоте, где храбрость все еще имеет значение. Быть морским пехотинцем — это не о деньгах на аспирантуру или обучение какому-то навыку; это был обряд посвящения в обществе, которое стало настолько мягким и однородным, что само это понятие часто вызывало насмешки.