Сержант-десантник стоял у двери, готовый толкнуть меня в спину. Он ухмыльнулся и крикнул:
— Не волнуйся, кувшиноголовый! Я подтолкну тебя, а все остальное сделает гравитация!
Как только загорелся зеленый свет, я прыгнул — ни за что не доставлю ему удовольствия от того, что он меня толкнул! При правильном выходе ноги парашютиста должны быть вместе, тело чуть согнуто в талии, а руки и локти прижаты к запасному парашюту на животе. Но я угодил в спутную струю от воздушного винта, разкинув ноги и беспомощно хлопая руками. Голова оказалась у пяткок — небо; земля; небо; земля. Удар от раскрытия парашюта стабилизировал меня.
«Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи. Проверить купол и взять его под контроль». Свидетельством нашей подготовки было то, что я точно помнил, что нужно делать, и считал вслух, пока кувыркался в небе. Я проверил стропы, чтобы убедиться, что они не перекручены, и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что купол парашюта наполненный и круглый, без схлопнувшихся панелей. Небо вокруг меня заполнили парашюты. Некоторые прыгуны зависли в воздухе, попав в тепловые восходящие потоки. Стофунтовые курсанты курсов ROTC падали вниз, как осенние листья. Мой путь к земле оказался более прямым.
Во время каждого прыжка есть определенная точка перехода между полетом и падением. Я понял это, когда приятное ощущение парения улетучилось, и навстречу мне устремилась земля. Я еще раз осмотрел купол, ожидая увидеть отсутствующие панели, но он выглядел целым и невредимым. Наконец я ухватился за стропы и устремил взгляд к горизонту, как меня учили. Не ожидайте приземления, спина прямая, колени слегка согнуты.
Удар выбил из моих легких весь воздух. Вместо того чтобы мягко перекатиться в сторону и распределить силу удара вдоль протяженной оси моего тела, я перевернулся с ног на затылок. В воздухе мелькнула голубая вспышка, а затем наступила чернота. Мой парашют отказался схлопываться и, подгоняемый попутным ветром, потащил мое ошеломленное тело по каменистой поверхности площадки приземления. Наконец, мне удалось потянуть за D-образные кольца, чтобы отцепить его от своих подвесных лямок, и растянулся на спине, пока следующая волна самолетов проносилась мимо, выбрасывая в небо парашютистов. Надо мной повис сержант-десантник.
— Четыре прыжка до выпуска, кувшиноголовый. Осталось всего только три приземления. В крайнем прыжке парашют даже не раскроется, и мы отправим «крылышки» твоей маме.
Спустя четыре прыжка я стоял по стойке смирно, пока сержант-десантник с силой прикалывал к моему левому нагрудному карману серебряные «крылышки» парашютиста, пустив мне кровь. Это был единственный раз, когда я их носил. В отличие от других родов войск, где форму любят украшать значками и нашивками, морские пехотинцы не носят никаких особых знаков отличия. Я улетел обратно в Калифорнию с навыками, которые мне не пригодились, и с «крылышками», которые я не мог носить. Единственным воспоминанием о Форт-Беннинге стала пара красных точек на моей груди, когда сержант-десантник выместил на мне свое недовольство Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов.
*****
Несколько недель спустя я застыл в темноте, когда на меня упал свет прожектора. Мое сердцебиение звучало в ушах как гонг. Наверняка его можно было услышать за сотню ярдов. Когда прожектор двинулся дальше, я еще глубже вжался в гравий сухого русла реки, извиваясь так, чтобы между мной и светом оставался еще один миллиметр земли. В свете виднелись собаки, а с собаками были вооруженные люди. Захват означал пытки, а возможно, и смерть, поэтому от света нужно было скрываться. Наш самолет C-17 разбился где-то на Балканах, оставив меня и еще с десяток человек в холодном лесу. Нам пришлось передвигаться ночью и прятаться днем, пытаясь связаться с подпольщиками-коллаборационистами, которые могли бы переправить нас в безопасное место.
По крайней мере, так гласила легенда, и в ту ночь в русле реки я почти в нее поверил. На самом деле лес находился недалеко от Уорнер-Спрингс, штат Калифорния, в высокогорной местности к востоку от Сан-Диего. Я учился в школе выживания Военно-морских сил. На курсах SERE обучают «личный состав повышенного риска» — в основном летчиков, «морских котиков» и морпехов-разведчиков — уклоняться от захвата в плен в тылу врага и не поддаваться пыткам в случае поимки. Девиз школы — «Возвращайся с честью» — это краткое изложение уроков, полученных американскими пленными в Северном Вьетнаме, во время войны в Персидском заливе и других конфликтов[72].
Первая неделя курса SERE была джентльменским курсом — полдня в классе на авиабазе ВМС Норт-Айленд в Коронадо. Инструкторами были люди, которые провели в иностранных тюрьмах больше времени, чем я в Корпусе морской пехоты. Цель курса, по их словам, заключалась в том, чтобы «научиться преодолевать мозгоёбство плена». Они с кривыми ухмылками объясняли нам наши права, предусмотренные Женевской конвенцией, — на еду, кров, медицинскую помощь и почту. «Но не надейтесь получить хотя бы что-то из этого». Они заставляли нас заучивать Кодекс поведения, состоящий из шести пунктов. Кодекс был написан после Корейской войны, потому что тогда из пленных американцев с помощью физического и психологического давления выуживали очень много информации.
Кодекс начинается так: «Я — американский боец. Я служу в войсках, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их». Далее в нем содержатся обещания никогда не сдаваться в плен, всегда сопротивляться захвату и пытаться бежать, а также не принимать особых услуг от врага. Кодекс обязывает американцев хранить веру в своих товарищей по плену и называть только имя, звание, свой личный номер и дату рождения. От всех остальных вопросов следует уклоняться «по максимуму». Кодекс заканчивается словами: «Я никогда не забуду, что я — американский боец, ответственный за свои поступки и преданный принципам, которые делают мою страну свободной. Я буду верить в своего Бога и в Соединенные Штаты Америки». Во время второй недели курса SERE мы получили возможность испытать его на практике.
Утром в субботу мы сели в автобус, который отмечал середину курса. Будучи пехотинцем, я привык путешествовать налегке, неделями выживая в полевых условиях, имея при себе только содержимое рюкзака. В то утро в моем левом кармане уместилось все снаряжение, разрешенное для полевой недели курса SERE: компас, зубная щетка и три метра паракорда.
Первые несколько дней в Уорнер-Спрингс были посвящены практическому применению навыков, полученных в классе, — ориентированию, маскировке, подаче сигналов и добыче пищи. Ничего нового для морского пехотинца. Спали мы, теснясь в плтных группах под крошечными квадратами парашютного шелка, стараясь сохранить тепло. За шесть дней я съел одну морковку, несколько горстей дикого ячменя и чуть мяса кролика. Страшная репутация курса SERE во многом была связана с таким голоданием, которое постепенно ухудшало процесс принятия нами решений, делая нас более уязвимыми.
Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения — сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, — это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается. Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере.
Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку.
