Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил. Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу.

Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным. Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере.

Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка. Мысли бешено метались, пытаясь вспомнить, чему меня учили неделю назад. Это был первый захват, самый опасный момент. Меня ожидал допрос в полевых условиях, и я должен был выдать достаточно информации, чтобы меня оставили в плену, а не убили сразу — невежды и твердолобые обычно заканчивают жизнь с пулей в основании черепа.

Я чувствовал себя почти счастливым, когда меня прижали к металлической стене. Полевой допрос; я оказался прав. Смуглый парень с усами держал меня за воротник, легонько постукивая об стену. После двух-трех ударов он спрашивал, как меня зовут. Я ответил:

— Американец.

Он треснул меня по лицу, и удары продолжились. Мы еще пару раз так побились головой, пока он не достал пистолет. Распознав знак опасности, я сообщил ему свое имя. Правило плена — гнуться, а не ломаться. Будьте ивой, а не дубом. Если тебя убьют, значит, ты не прошел испытание. Худо-бедно я ответил еще на несколько вопросов, а затем меня забросили в кузов грузовика.

Следующий день и ночь прошли в череде побоев и допросов. Меня раздели до исподнего и засунули одного в камеру из шлакоблоков, высота которой была ниже моего роста и уже, чем я был. Ноги свело судорогой, и я переместился на ступни. Затем у меня свело спину, и я повторял этот цикл несколько часов подряд. Изоляция жестока, даже на короткое время. Здесь не на что было смотреть, не с кем было поговорить, не было возможности следить за временем. Нас заставляли чувствовать себя совершенно беспомощными, чтобы мы осознавали, что наши судьбы находятся в руках похитителей.

После наступления темноты по лагерю разнеслось эхо записи. Я узнал в ней стихотворение «Сапоги» Редьярда Киплинга, озвученное гулким монотонным голосом с британским акцентом. Снова и снова этот голос воспроизводил непрерывный цикл: «Отпуска нет на войне!»[73].

Когда мы переживаем стресс, мы жаждем человеческого общения, связи с другими людьми, которые могут сопереживать нашей боли и дать простую надежду на разделение с нами трудностей. Я был осторожно взволнован, когда через несколько часов после захода Солнца охранники вытащили меня из камеры и повели под дулом пистолета по длинному подземному коридору. Даже слыша их разговоры и видя, как они передвигаются, я не мог сосредоточиться на себе.

Я вошел в комнату с ковровым покрытием, теплую и светлую. Мужчина за столом встретил меня любезной улыбкой и на акцентированном английском попросил присесть. Он пододвинул мне к столу шоколадный батончик и дымящуюся кружку кофе, приглашая насладиться ими. Угу, мозгоёбство. Я отказался, но не без удовольствия посмотрел на поднимающийся пар. Он представился как представитель посольства Ямайки. В ответ я кивнул. Он спросил об обращении со мной. Я ответил, что статья № 25 Женевской конвенции требует, чтобы меня разместили в приличных условиях, а статья № 26 гарантирует мне базовый дневной рацион, однако я не получил ни того, ни другого. Он улыбнулся и сказал, что посмотрит, чем можно помочь. Напустив на себя озабоченный вид, он спросил о моем физическом состоянии. По его просьбе я подвигал головой вверх-вниз, вперед-назад, потом согнул руки и ноги.

Пройдя через весь этот фарс, я понял, что это был допрос в стиле «ненавязчивой рекламы». Пытки — это оружие слабых. Американцы — существа общительные и особенно восприимчивы к тем, кто уничтожает нас ласковой улыбкой и добрым словом. Вежливо повинуясь, но не принимая никаких услуг, я победил коварного «ямайца». Меня вернули в камеру.

После нескольких часов дрожи меня снова вывели, на этот раз с завязанными глазами и со связанными запястьями. В другой комнате меня затолкали в деревянный ящик. Его размеры составляли примерно пять на два фута, а глубина — не более двух футов[74]. Надо мной захлопнулась крышка, и я услышал, как задвигается засов. Все это было похоже на то, как если бы меня похоронили заживо. Я старался сохранять спокойствие, дышать легко, не стучаться и не дать захватчикам понять, что они добрались до меня.

Когда меня наконец выпустили, охранники подтолкнули меня к лестнице и заставили встать на колени на деревянный пол. У меня на глазах они затянули повязку, чтобы я ничего не видел, руки оставались связанными за спиной. Голос начал засыпать меня вопросами — имя, звание, род войск, причина пребывания в стране, количество американцев в моем самолете. Когда он ходил вокруг меня, скрипели половицы. Я не знал, откуда последуют удары.

Я изо всех сил старался использовать приемы сопротивления, которым меня учили, выдумывая правдоподобную, логичную, гибкую и последовательную легенду. Порой я впадал в неясность и бежал по касательным, не имеющим отношения к делу; пересыпал свою речь военными аббревиатурами и утверждал, что у меня плохая память. Всякий раз, когда я чувствовал, как в темноте сжимается кулак, я выдавал ему какую-нибудь частичку информации. Я болтал вслух и извивался до боли в коленях. Наконец ствол винтовки подтолкнул меня на ноги, и уперся в грудную клетку, пока я, прихрамывая, возвращался в свою камеру.

Стратегии преодоления стресса. Я уставился на стену камеры и задрожал, не имея представления, сколько часов осталось до восхода Солнца и сколько дней я проведу в лагере. Затем я вспомнил о коде для перестукивания. На одном из занятий в Коронадо мы изучали азбуку Морзе, которая позволяла передавать слова через стены камеры. Я отстучал слово «привет» по стене перед собой. П-Р-И-В-Е-Т.

Меня удивило, когда кто-то постучал в ответ. Его первые несколько касаний я пропустил и начал царапать стену — сигнал к тому, чтобы начать сначала.

С-Ф… С-Ф… С-Ф…

Семпер Фи; всегда верен. Я улыбнулся в тесном пространстве камеры и уселся поудобнее, чтобы дождаться следующего мозгоёбства.

По окончании курса SERE инструкторский состав тщательно проанализировал действия каждого курсанта и подвел итоги. Вместе со мной в пустом классе в Коронадо сидел старшина ВМС.

— Итак, сэр, — сказал он с улыбкой, — как долго, по-вашему, вы были заперты в ящике?

— Час, может быть, два, — ответил я.

— Восемь минут.

Я правильно догадался, что два раза, когда меня выводили из камеры, это были мягкий и жесткий допросы. Жесткий допрос увенчался полным успехом — я не выдал почти никакой информации и настолько эффективно использовал приемы сопротивления, что дознаватель не стал прибегать к пыткам. С мягкими допросами дело обстояло иначе. Пока я сидел молча, старшина включил видеозапись. Я сидел в теплой комнате, бледный и худой. Видимо, здесь была скрытая камера, которую я так и не увидел. Голос за кадром озвучивал вопросы, которые на самом деле мне не задавались, а в запись были вставлены мои реакции.