Поскольку в большинстве последних войн морская пехота сражается бок о бок с армией, люди склонны забывать, что корпус относится к Министерству Военно-морских Сил. По своей сути это десантно-высадочные силы. Курс безопасного плавания в боевых условиях, как сказали нам инструкторы во время предрассветного инструктажа, был разработан для того, чтобы воспитывать в вас чувство комфорта в воде через воздействие на вас экстремального дискомфорта. «Мы найдем ваше слабое место и закалим его». Они пообещали расширить наши границы настолько, что их превышение, возможно, нас убьет. «Вы будете, во всех смыслах и со всех точек зрения, защищены от утопления». Слушая их, я чувствовал себя больным. Это был тот курс, которого я надеялся избежать, и именно поэтому я там оказался.

«Твердость», как я понял, была среди морских пехотинцев-разведчиков высшей добродетелью. Самым большим комплиментом, который можно было сделать другому, было сказать, что он тверд. Твердость — это не жесткость и не смелость, хотя и то, и другое было ее частью. Твердость — это способность с блеском встретить непреодолимую ситуацию, спокойно улыбнуться ей, а затем одержать победу благодаря чисто профессиональной гордости.

Бассейн в лагере Лас-Пулгас в Пендлтоне окружает высокий белый забор, изолируя его от остального мира. Борта покрыты эмблемами разведывательных подразделений — черепами, аквалангами, крыльями парашютов и лозунгами «CELER, SILENS, MORTALIS», латинской версией девиза первого разведбата «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Над глубокой частью бассейна нависает шаткая деревянная вышка, которая последовательно сужается до трех платформ — одна на высоте десяти футов, одна на высоте двадцати футов и одна на головокружительной высоте тридцати футов над бассейном. На лицевой стороне вышки черными печатными буквами выведен девиз курса: «ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ЕЩЕ В СОЗНАНИИ, — ЗНАЧИТ ВЫ БРОСИЛИ».

Каждое утро мы начинали с заплыва на несколько тысяч метров. Обычно для меня это была ежедневная тренировка, но здесь это была лишь разминка. Далее следовали «восстановления» — погружение в воду на пятнадцать футов, чтобы вытащить на поверхность винтовки, резиновые блоки, гильзы от артиллерийских снарядов и гири из тренажерного зала у бассейна. Заявленная цель — заставить нас «увидеть Элвиса на дне бассейна». Как и во всех остальных частях курса, реальной целью было выработать спокойствие там, где раньше царил ужас.

Однажды утром мне удалось обхватить руками штангу с двумя двадцатипятифунтовыми блинами[67]. Оттолкнувшись от дна, я медленно начал карабкаться к мерцающему свету наверху. Когда я отталкивался и хрюкал, мимо проносились пузырьки, и при каждом небольшом усилии через нос и губы выдувался невосполнимый воздух. Когда моя голова вынырнула на поверхность, зрение стало серым. Я открыл было рот, чтобы глотнуть, и был отброшен назад под воду струей воды — инструкторы направили пожарный шланг на головы всплывших морпехов, заталкивая нас обратно под воду. Если вы бросите груз — вы провалитесь. Я с трудом удержал штангу и оттолкнулся от поверхности. Зрение сузилось до маленьких серых пятен в конце черных туннелей. Страх нарастал. Снова вода унесла меня под воду. Теперь нет возможности выбраться на поверхность. Тону… Как только я обмяк, чья-то рука потянула меня к бортику бассейна. Я все еще сжимал в локтях штангу.

Затем последовали еще круги, а потом узаконенное издевательство под названием «аквааэробика». Класс выстроился вдоль бортика бассейна, а инструкторы командовали с вышки. По свистку мы пересекали бассейн, используя любые видоизмененные движения, которые они предписывали — под водой, без рук, в ботинках, со штангой, с запястьями, привязанными к лодыжкам. Когда крайний человек цеплялся за дальнюю стену, мы снова пересекали бассейн. Свисток. Плывем. Свисток. Страдать. Свисток. Гипервентиляция. Свисток. Потеря сознания. Аквааэробика не давала мне спать по ночам. Я не хотел засыпать, потому что знал, что проснусь только через несколько часов после следующего занятия.

Из двадцати морских пехотинцев, начавших обучение, закончили его одиннадцать. По-своему, эти две недели стали для меня такой же трансформацией, как и Школа кандидатов в офицеры. Я столкнулся со страхом и победил его. Приняв в руки диплом, я воспрянул духом и был готов вернуться в разведку и встретиться со своим взводом, но у командования батальона были другие планы. Несмотря на заверения капитана Уитмера о том, что 1-й разведбат хотел избежать «скоростных и малозаметных тренировок», мне вручили билет на самолет и приказ отправиться в Форт-Беннинг, штат Джорджия, где я должен был стать парашютистом.

За всю свою историю разведка морской пехоты провела ровно три реальных боевых операции с парашютным десантированием, и ни одна из них не проводилась после Вьетнама. Три недели, проведенные в армейской парашютной школе, я мог бы потратить на работу со своим новым взводом. В своей карьере я заметил определенную тенденцию: обучаюсь командовать пехотным взводом, но получаю взвод оружия; обучаюсь совершать рейды по побережью на резиновых лодках, но воюю в стране, не имеющей выхода к морю; обучаюсь прыгать в патрули с парашютом, но в реальном мире использую ботинки или «Хаммеры». Это может свести с ума, но я предпочитаю видеть в этом дань гибкости. Не зря же мантрой морской пехоты было: «Импровизируй, адаптируйся и преодолевай».

Парашютная школа напомнила мне Школу кандидатов в офицеры. Мы оставляли свое звание за дверью, и каждое утро начинающие «морские котики», спецназовцы, рядовые пехотинцы, курсанты курсов ROTC и морские пехотинцы-разведчики стояли в одном строю, отжимались и получали нагоняи от армейских инструкторов в черных шляпах, которых называли просто «сержант-десантник».

— Дайте мне тридцать отжиманий! Пятьдесят от вас, кувшиноголовые[68]!

В течение двух недель нас тренировали на мышечную память. Прыжки с деревянных ящиков в песочницу. Прыжки с так называемых «качелей для приземления», когда мы висели в пяти футах над землей в имитации подвесной парашютной системы, а затем бесцеремонно сбрасывались в кучу гравия. Прыжок с тридцатичетырехфутовой вышки[69] и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин»[70].

Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба — все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому — держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему.

За кончиками моих ботинок в двенадцати сотнях футов[71] внизу проносился район с детьми, машущими мне из бассейнов на задних дворах. Когда слева от меня загорится зеленый свет, я должен был выйти из люка C-130 и совершить свой первый прыжок. Мы были «сликами» — то есть прыгали без рюкзаков — и стартовали при дневном свете. Позади меня, выстроившись в ряд, держась одной рукой за ручки запасного парашюта, а другой — за вытяжной фал, стояли мои тридцать человек. «Мои», потому что, будучи первым лейтенантом, я был старшим в группе. И первым выходил наружу. Разговаривать и перекрикивать рев четырех двигателей мы не могли, поэтому ободряюще улыбались друг другу и делали вид, что знаем, что делаем.