Хизер издаёт сдавленный звук рядом, её пальцы сокрушительно сжимают мою руку.

Движения Энцо замедляются, и через несколько секунд его голова бессильно падает вперёд. Тело обмякает в руке Рэйфа, колени подгибаются.

Рэйф разжимает пальцы, и Энцо рушится на пол мёртвой грудой — цепи с лязгом гремят в наступившей тишине.

Всё... кончено. Он мёртв.

Мои лодыжки вдруг слабеют. Меня трясёт так сильно, что я едва стою.

Рэйф отступает назад, спокойно вытирает лезвие о рубашку Энцо и убирает его. Он поправляет манжеты — будто только что не лишил человека жизни. На его руках, рукаве, на шее — пятна крови. Он выглядит совершенно невозмутимым, что почему-то пугает ещё сильнее.

В ушах звенит, и поле зрения сужается. Комната словно сжимается вокруг нас.

О, боже. О, боже.

Руки Майка хватают меня за локти, удерживая, прежде чем я осознаю, что шатаюсь. Его дыхание прерывистое. Хизер так и не отпустила мою руку. Её хватка болезненна, но я не отдёргиваю руку.

Рэйф поворачивается к нам. Конкретно — ко мне.

— Это, — ровно говорит он, — та реальность, в которую вы вступаете. Люди в этом мире убивают, не думая ни о чём.

Каждое слово причиняет боль.

— Смерть внезапна, — продолжает он. — Насилие — обыденно.

Лёгкие горят. Я делаю поверхностные, панические вдохи, грудь ходит ходуном.

— Ты привыкнешь, — говорит Рэйф. — Придётся. Потому что твой парень уже живёт в этом непредсказуемом мире. Уяснила?

Адела теперь пристально наблюдает за мной. Её лицо бесстрастно, будто она ждёт моей реакции. Но я не реагирую. Я просто закрываю рот и смотрю на них.

Рэйф подходит ближе — медный запах крови тянется за ним.

— Если ты собираешься спасать Джуда, — тихо говорит он, нежно проводя окровавленной рукой по моей челюсти, — ты должна понять, с какими монстрами имеешь дело. И я — прекрасный пример, но мы справимся вместе.

Мои ноги дрожат.

Я не знаю, сможем ли мы пережить это.

А если сможем? Мы уже никогда не будем прежними.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Эти ублюдки никогда не дают мне отдохнуть. Мои руки трясутся, когда я вытираю кровь с губ тыльной стороной ладони. Я не знаю, моя она или чья-то ещё. Это уже не имеет значения, честно. Они животные с мёртвыми глазами, усмехающиеся мне каждый раз, когда я спотыкаюсь или позволяю звуку вырваться изо рта.

Подвал Алексея намеренно холодный. Всё для того, чтобы добавить мне дискомфорта, по-видимому. Он потребовал, чтобы Нолан и Адриана остались сегодня, потому что Адриана плачет каждый раз, когда меня избивают. А это часто. Он начинает раздражаться на неё. К тому же, у Нолана, похоже, была какая-то чрезвычайная ситуация, он рявкнул на нас, чтобы мы оставили его в покое, пока он разбирается с каким-то дерьмом. Он прижимал телефон к уху и выносил кому-то мозг.

Так что, к сожалению, я сегодня здесь один, Алексей наблюдает с края комнаты, слишком пристально изучая меня. Двое его людей тащат кого-то вперёд. Это мужчина в гражданской одежде — джинсы и тонкая чёрная кожаная куртка. Его обувь шаркает, когда они толкают его на колени. Он поднимает голову и смотрит на меня, его голубые глаза расширяются от ужаса. Его рот открывается, будто он хочет заговорить, но звука нет. Его спутанные светлые волосы уже слиплись от крови, будто люди слишком увлеклись, когда затаскивали его.

Они грёбаные монстры, слюнявящие медный запах крови. Хуже акул, эти парни.

Мой пульс начинает реветь в ушах. Я уже знаю, чего хочет Алексей.

— убийство, — говорит Эрик, жутко небрежно. Убить.

Я делаю шаг вперёд, моя рука сжимает пистолет, который они сунули мне в руку ранее. Он кажется немного тяжелее, чем должен быть. Или, может быть, мои руки просто устали. Рёбра болят при каждом вдохе.

Мужчина качает головой, умоляя. Я зажмуриваюсь, пытаясь отключиться. Диссоциировать. Что-то. Я двигаюсь недостаточно быстро, потому что, когда я открываю глаза, Алексей уже здесь. Он останавливается рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовал запах его одеколона.

— Ты колеблешься, — спокойно говорит он.

Моя челюсть сжимается.

Человек на полу начинает плакать. Тихо, скулящие звуки, будто он пытается не быть услышанным. Будто одного этого может быть достаточно, чтобы спасти его. Я даже не знаю, кто этот человек или почему они решили, что его жизнь должна закончиться сегодня. Мне и не хочется знать теперь. Я не хочу связывать имена с лицами, потому что я совершал ошибку, ища людей и видя, что у них есть семья. Фотографии красивых жён и улыбающихся детей с отцом, которого я застрелил, зарезал или забил до смерти.

Я ненавижу то, кем стал.

Алексей слегка поворачивает голову, изучая моё лицо. — Это делает тебя ненадёжным.

Я сглатываю.

— подчиняться. — В его голосе нет гнева, и это почему-то ещё более жутко. Подчинись.

Я снова поднимаю пистолет.

Мужчина рыдает. — Пожалуйста —

Я нажимаю на спусковой крючок.

Звук раскатывается по подвалу, его тело дёргается раз, затем падает вперёд, рушась на пол. Тишина возвращается, и я боюсь, что она задушит меня. Я смотрю на мужчину и на кровь, расползающуюся под его грудью. В этот момент я замечаю, как его пальцы дёргаются раз, прежде чем замереть. Мой желудок скручивает.

Алексей подходит ближе. — Отлично, — мягко говорит он.

Я не смотрю на него. Не могу. Мои пальцы онемели вокруг пистолета.

— Знаешь, почему ты колебался? — спрашивает он.

Я качаю головой раз.

Он залезает в пиджак, и моё тело знает раньше, чем разум. Вспышка внезапной, острой боли пронзает грудь. Моё зрение расплывается, колени подкашиваются, мышцы сводит, тошнота поднимается внутри. Меня подвергали павловским реакциям годами с наркотиками. Теперь это.

Алексей достаёт фотографию. Её. Опять.

Вздох вырывается из меня, прежде чем я успеваю, блядь, подумать проглотить его. Моё сердце бьётся о рёбра, и я внезапно очень остро осознаю пот на спине. Я не могу это остановить.

Алексей улыбается. — Она, кажется, ключ к той человечности, за которую ты держишься, — шепчет он. — Это просто не годится.

Мои руки трясутся.

Он подходит ближе, держа фото там, где я не могу от него сбежать. Где моё тело продолжает реагировать, каждый нерв горит от запомнившейся боли, условный рефлекс кричит громче разума.

Держи её подальше от меня. Держи боль подальше.

— Я знаю, что сломает тебя, мальчик, — говорит Алексей. — Я могу отправить Эрика забрать её для меня. Она миленькая штучка. Мужчины рвали бы друг другу глаза, чтобы получить шанс заплатить за неё лучшую цену.

Мои зубы сжимаются так сильно, что челюсть может просто треснуть.

Он наклоняет голову, изучая меня. — Ты либо отпустишь сучку раз и навсегда, либо я сам узнаю, в чём заключается твоя одержимость.

Я отрываю взгляд от фото, смотря на свои чёрные ботинки.

— Мягкие мужчины колеблются. Мягкие мужчины умирают. — Его голос становится острее. — А ты мне мёртвым бесполезен. — Он убирает фото обратно в пиджак. Боль медленно уходит, оставляя меня почти дрожащим.

Алексей выпрямляется и даёт знак продолжать. И затем они набрасываются на меня со всех сторон. Я едва успеваю среагировать, прежде чем первый удар обрушивается, выбивая воздух из лёгких. Я спотыкаюсь, едва удерживаясь, когда ещё один удар задевает плечо. Кто-то бьёт низко; я отпрыгиваю назад по инстинкту, ботинки скребут по полу.

Никакого предупреждения. Никакого ритма. Просто чистый, блядь, хаос.

Я поднимаю руки, блокируя один удар, затем другой. Боль взрывается в предплечье, но я не останавливаюсь. Не могу. Если я остановлюсь, если я подумаю, меня снова ударят. И снова.

Двигайся. Или истекай кровью.

Кулак свистит мимо моей головы. Я пригибаюсь, поворачиваюсь, бью в ответ не целясь, не думая. Мои костяшки встречаются с чем-то твёрдым. Хрип. Кто-то шатается, но они не замедляются. Они заставляют меня реагировать. Каждая ошибка немедленно наказывается, каждое колебание приносит боль. Моё тело начинает учиться само, мышцы срабатывают до того, как страх успевает догнать.