Блок. Удар. Пригнуться. Повернуться.

Я падаю один раз, сильно, дыхание выбито. Ботинок врезается в бок, прежде чем я успеваю свернуться. Я перекатываюсь, вскакиваю обратно на ноги, зрение сужается. Здесь нет места милосердию. Или сомнению.

Я перехватываю запястье другого мужчины, выкручиваю и слышу влажный хруст чего-то ломающегося. Он кричит. Я отпускаю мгновенно, уже поворачиваясь, когда кто-то другой бросается вперёд. Я не наслаждаюсь этим. Я не чувствую радости, когда причиняю боль. Я чувствую только облегчение, потому что это значит, что одним человеком меньше, кто может причинить мне боль. Я устал от того, что люди делают мне больно.

Когда это наконец заканчивается, я стою в центре комнаты, грудь вздымается, кровь капает с костяшек. Один мужчина на полу, стонет. Другой лежит неподвижно, глядя в потолок с раздражённым выражением.

Алексей смотрит на меня с одобрением, и я снова вытираю рот, чувствуя вкус меди.

Мотоцикл ревёт подо мной, чёрный и дикий, как чёрный леопард, вибрируя до самых костей. Холодный воздух кусает сквозь куртку, когда я несусь по дороге, огни города расплываются в бесполезные полосы на краях зрения. Двигатель достаточно громкий, чтобы заглушить мысли, если я позволю. Поэтому я и езжу ночью. Поэтому я езжу слишком быстро. Ламбо невероятна, но байк позволяет мне игнорировать копов.

Я купил байк на кровавые деньги, которые заработал за эти годы. У меня сейчас несколько миллионов на счету и ещё несколько миллионов в сберегательных счетах, приносящих проценты. Так что когда я покупал его, я выбрал самый быстрый, что у них был. Скорость кажется отпущением, когда ты тот, кто не заслуживает прощения. Я чувствую, что живу в долг, так что если я случайно умру на этой штуке... пусть так.

Дорога изгибается, мокрый асфальт отражает фары проезжающих машин. Мои шины цепко держатся, когда я наклоняюсь в поворот, тело движется на одном инстинкте. Ветер ревёт мимо шлема. Если я перестану двигаться, я думаю. А если я думаю, она находит меня. Но она всё равно проскальзывает. Её тихий смех. То, как её пальцы цеплялись за мою толстовку, когда она притягивала меня ближе. Тепло её тела против моего, будто так и должно было быть. Тошнота поднимается, мышцы напрягаются. Блядь, я даже не могу представить её без того, чтобы моё тело не сходило с ума. В груди болезненно сжимается.

В другой жизни я мог бы иметь её.

Слова врезаются в меня так сильно, что зрение расплывается. Горло сжимается. Я вдыхаю, и выдох выходит ломаным и рваным. Я не останавливаюсь и даже не замедляюсь. Я рыдаю под шлемом, заталкивая воспоминания вглубь. Топлю её каждый раз, когда она всплывает, просто чтобы выжить ещё один день без неё.

Забудь её, забудь её, забудь её...

Мои плечи трясутся, слёзы пропитывают амортизацию внутри шлема. Меня так тошнит, что я могу потерять сознание на байке. Если она ненавидит меня, она жива. Если она забывает меня, она свободна. Я надеюсь, что Майк, блядь, послушал меня. Я не могу, чтобы они лезли не в своё дело.

Байк ревёт, когда я выжимаю его сильнее, и моё сердце колотится в унисон. Каждая миля увеличивает расстояние между мной и той версией себя, которая верила в будущее. В любовь. В финалы, которые не заканчивались телами, истекающими кровью на бетонных полах, или моими венами, разорванными в клочья.

Я наклоняюсь вперёд, крепко сжимая руль. Город редеет, здания уступают место тёмным участкам дороги. Воздух пахнет дождём, маслом и холодным металлом. Мои слёзы наконец замедляются, оставляя меня истощённым и онемевшим. Я продолжаю ехать, потому что я не готов возвращаться в отель, где есть женщина, которая не она. Глупо говорить, что я проигрываю, когда я уже, блядь, проиграл.

Номер отеля превращается в хаос, как только я вхожу. Что-то разбивается о дальнюю стену — стекло взрывается, разлетаясь по мрамору. Адриана сильно вздрагивает, руки обхватывают себя, плечи втянуты внутрь, будто она готовится к удару.

Нолан расхаживает, как загнанный зверь, выкрикивая дикие, бессвязные слова, пиная стул. Его лицо красное, вены вздуты на шее.

Я даже не думаю. Я ставлю шлем на консоль с глухим стуком. А затем пересекаю комнату и вжимаю Нолана в стену. Удар сотрясает абстрактную картину у его головы. Его дыхание выбивается резким хрипом. Моё предплечье прижимает его горло, ровно с таким давлением, чтобы донести мысль. Мои руки всё ещё в пятнах крови, и теперь она трётся о его кожу.

— Какого хрена с тобой не так? — рычу я. Комната замирает в мёртвой тишине. Адриана ахает. Я никогда раньше не поднимал на него руку.

Глаза Нолана расширяются. — Ты... — он давится. — Убери свои грёбаные руки.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы чувствовать запах алкоголя на его дыхании. — Ты выглядел так, будто собирался ударить её.

— Ты не касаешься меня, — шипит он. — Никогда.

На долю секунды я обдумываю, не закончить ли это. Раздавить его горло, пока звук его скрежещущего голоса не замолкнет навсегда. Как дикий зверь, наконец решивший растерзать своего хозяина. Но я неохотно отпускаю его и отступаю.

Нолан медленно выпрямляется, поправляя пиджак дрожащими руками. Его самолюбие пострадало сильнее, чем тело. Он сверлит меня взглядом, будто пересчитывает всё, что, по его мнению, ему принадлежало.

Адриана не двигается. Она просто смотрит в пол.

— Кто-то проник в мою систему, — наконец рявкает Нолан, отворачиваясь. — Получает доступ к моей базе данных. И это не небрежно или случайно. Это целенаправленная, блядь, атака.

Моя кровь превращается в лёд, и я ставлю руку на кухонный островок, чтобы не упасть. Рук.

Мой разум мчится мгновенно. О нет. Они не сдались.

Блядь. Блядь. Блядь.

Я заставляю своё лицо оставаться пустым. — Когда? — спрашиваю я, голос ровный, несмотря на предупреждения, кричащие в голове.

— Сегодня вечером, — резко говорит Нолан. — Какой-то маленький ревнивый ублюдок, наверное, злится, что я работаю с Алексеем.

Адриана наконец поднимает взгляд, глаза широкие и испуганные. — Что это значит?

Нолан смеётся, резко и без юмора. — Это значит, что кто-то пытается получить доступ ко всему. Финансам. Записям. Файлам. Вероятно, чтобы использовать это против меня каким-то образом. У меня есть кто-то, кто работает над противодействием.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Если Рук копает... они могут выяснить. И затем пойти за моими друзьями. Я тяжело сглатываю, уже чувствуя, как стены смыкаются.

Приглашение приходит рано утром. Ужин сегодня вечером у Алексея. Нолан расхаживает по нашему номеру с восхода солнца, телефон приклеен к уху, рявкая на людей, чьих имён я не знаю и не хочу знать. Каждые несколько минут он проводит рукой по волосам и бормочет что-то о связях, пересечениях и разоблачении.

— Некоторые файлы общие, — рявкает он в телефон. — Если кто-то ударил по мне, они могли задеть и Алексея.

Вот что его пугает. Он боится этого человека, даже если притворяется большим и крутым.

Я сижу на диване с открытым набором на стеклянном столике. Я готовлю дозу, потерявшись в механических движениях, пытаясь заглушить крики. Он разбудил нас слишком рано для этого дерьма.

Адриана свернулась на другом конце дивана, колени подтянуты к груди, руки обхватывают себя с одеялом. Она смотрит, как Нолан расхаживает, затем переводит взгляд на меня. — Он наконец осознаёт, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. — Что значит иметь дело с мужчинами хуже него. С мужчинами, которые тебя пугают.

Я фыркаю и откидываюсь, игла входит, будто знает дорогу домой. — Ага, — бормочу я. — Добро пожаловать в пищевую цепочку, ублюдок. — Тепло накатывает быстро и тяжело, и мой выдох срывается со вздохом.

Нолан резко поворачивается ко мне, глаза безумные. — Ты знаешь, кто мог бы это сделать? — требует он. — Кто был бы настолько глуп, чтобы пойти против меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова тянутся, густые и медленные, прилипая к языку. Я даже не пытаюсь исправить это. — Много людей ненавидят тебя, — говорю я. Это выходит невнятно и лениво.