Её глаза увлажняются, несколько тихих, тяжёлых мгновений проходят. — Мне так жаль, Эмма.

Я сжимаю её руку в ответ, благодарность заливает грудь. — Я благодарна, что ты делаешь это вместе со мной, — говорю я. — Я не знаю, как бы я выжила без тебя. Я не знаю, как бы я пережила потерю его снова. Ты даёшь мне силы.

Хизер улыбается. — Если я правильно помню, у нас был похожий разговор во время финальной недели.

Смех вырывается из меня. — Боже, это был ад. Я не думаю, что мы ели домашнюю еду около трёх недель. Я была так напряжена.

Она фыркает. — Ах, когда тесты были самым страшным в мире...

Я киваю, и мы смотрим друг на друга. Моя лучшая подруга. Моя героиня.

Дверь ванной открывается, и Майк заходит, его взгляд падает на пузырёк с таблетками у раковины. — Я принимаю лекарство, — небрежно говорит он. — Простите, что помешал.

Я моргаю. — О. Да. Всё в порядке.

Он достаёт таблетку и кладёт её под язык. Я смотрю, как он это делает, и чувствую, как в груди отпускает.

— Ты молодец, — тихо говорю я ему.

Он дарит мне усталую улыбку. — Я больше чем молодец.

— Знаешь, что делает субоксон? — спрашивает Хизер.

Я качаю головой, заинтригованная.

— Это частичный агонист опиоидов, — говорит она, внезапно переходя в режим медсестры. — Он связывается с теми же рецепторами в мозге, что и героин… но не даёт кайфа. Он просто не даёт тебе впасть в ломку. Очень полезно для людей с опиоидной зависимостью.

Он показывает на пузырёк. — Это своего рода мост. Это помогает перестать гнаться за иглой.

Я медленно киваю, впитывая. — Так ты не употребляешь, — осторожно говорю я.

Майк качает головой. — Нет. — Он поднимает рукав и закатывает его, показывая бледные светлые линии вдоль предплечья, где раньше были следы от уколов.

Теперь они почти исчезли.

Я смотрю на них, и моё сердце сжимается. Это своего рода красота, которую я не ожидала. Слёзы неожиданно выступают на глазах, и моя рука касается грудины. Меня внезапно накрывает.

— Я никогда не думал, что смогу слезть с этой дряни, — шепчет он. — Я думал, что умру, прежде чем смогу остановиться. — Он смотрит на Хизер, гордость сияет в его глазах. — Я хочу, чтобы другие люди знали об этом. Это спасает жизни.

Хизер тихо наблюдает за нами, её выражение смягчается. Её нижняя губа дрожит, как всегда, когда она становится эмоциональной. Обычно это случается только во время сентиментальных ромкомов.

Майк подходит ближе и обнимает меня.

Я не колеблюсь. Я прижимаюсь к нему, сжимая крепко, будто пытаюсь удержать тот факт, что он в безопасности. Я не могу сдержать слёзы. Он мягко гладит мою спину, позволяя мне плакать. Хизер тихо выскальзывает из ванной, давая нам пространство.

— Мне страшно, — шепчу я в его плечо. — Я пытаюсь быть сильной, Майк, но мне с — страшно.

— Мне тоже, — его руки сжимаются вокруг меня. — Мне страшно уже долгое время.

Я сглатываю, слёзы всё ещё текут. — Я люблю тебя, — шепчу я.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его глаза нежно-добрые. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. Затем он мягко целует меня в щёку, вытирая слезу большим пальцем.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Ламборджини плавно скользит по мокрым дорогам. Москва проносится за лобовым стеклом полосами серого неба и ярких огней. Я держу окно приоткрытым, хотя на улице достаточно холодно, чтобы мой дыхание слабо запотевало при выдохе. Скоро уже должен пойти снег. Дымок вьётся в вечерний воздух, когда я делаю очередную затяжку, сигарета догорает между пальцами.

Адриана шевелится рядом. На ней белое платье-свитер, облегающее бёдра, и коричневые сапоги выше колена. Её руки свободно сложены, но я вижу, что ей холодно. Она не просит закрыть окно. Вероятно, потому что знает — я не закрою.

Мой взгляд падает на руки, лежащие на руле. Костяшки разбиты и опухли, покрыты коростой и уродливыми фиолетовыми синяками. Теперь они болят постоянно. Это глубокая, костная боль, которая никогда не уходит. Люди Алексея не щадят меня. Они не останавливаются, когда я падаю на пол или меня выворачивает. Они учат, пока я не ломаюсь или не адаптируюсь.

Я адаптировался.

Адриана изменилась с тех пор, как мы приехали сюда. Теперь она понимает, что игры с такими, как Алексей, не так предсказуемы, как с одним лишь Ноланом. Это опасно. Совсем недавно, на ужине с Владом и Алексеем, она вышла из-за стола в середине трапезы. Закрыв рот рукой, бледная и извиняющаяся, заявив, что отравилась суши раньше.

Херня.

Она была в ужасе от того, как Влад на неё смотрел. Она всегда была стервой, конечно. Но даже она понимает, что быть объектом похоти торговца людьми — это грёбаный плохой знак.

И, несмотря на наше прошлое, мне это тоже не нравится.

Нолан разваливается. Я вижу это почти каждый день. Он как чихуахуа, дрожащий среди волков, и где-то в глубине души он это знает. Просто его эго не позволяет ему признать это — или сделать умную вещь и убрать нас к чёрту, пока он ещё может.

Слишком поздно.

Адриана наконец нарушает тишину. — Что ты играешь сегодня вечером?

Я пожимаю плечами, глядя на дорогу. — Пару самых больших хитов Dissonance, наверное. Или каверы. — Моя хватка на руле усиливается, прежде чем я успеваю остановиться. Группы больше нет. Мне интересно, рассказал ли Майк всё Финнику и Ками.

Майк.

Моя челюсть сжимается так сильно, что больно. Я выталкиваю имя из головы, прежде чем оно успевает разрастись в другие мысли. У меня нет места для него. Или того, что он олицетворяет.

Рука Адрианы скользит по моему бедру, тёплая даже сквозь джинсу. Она должна меня заземлить. Я медленно выдыхаю через нос. Она не принуждала себя ко мне с тех пор, как мы уехали из Штатов. Пару раз мы трахались, и я был согласным участником. Вроде. Она не втыкала в меня иглы. Никаких рук там, где я не хочу. За это я благодарен. Потому что если бы она попыталась сейчас...

Честно, я бы её убил, блядь.

Я стряхиваю пепел в окно и продолжаю вести.

Когда мы прибываем, я позволяю парковщику забрать машину. Я делаю глубокий вдох и смотрю на здание, чехол с гитарой в одной руке. Белые каменные ступени, тёплый золотистый свет и хрустальные люстры, видимые через панорамные окна. Струнный квартет играет что-то мягкое, ноты встречают нас, когда мы проходим через двери. Все внутри одеты так, будто у них много денег.

Я не принадлежу, блядь, к этому.

На мне чёрные джинсы без дырок — приказ Нолана — и чёрная футболка, как всегда. Я держу руки небрежно в карманах, скрывая состояние костяшек. Холод снаружи всё ещё цепляется за меня, и сигарета, которую я потушил перед входом, оставляет привкус горечи в горле.

Адриана просовывает руку под мою, вежливо улыбаясь, пока другие поворачивают к нам взгляды. Её помада нейтральная, не та ужасная красная, что она обычно носит. Нолан плетётся позади, уже вспотевший. Его галстук слишком тугой. Глаза бегают повсюду, будто он ждёт, что его вызовут по имени выступить перед классом.

— Ты на грёбаном коксе, чувак? — щурюсь я на него. — Не говори мне, что ты тоже под кайфом.

Нолан закатывает глаза. — Заткнись, мальчик. Я в порядке.

Я просто качаю головой и смотрю вперёд. Я замечаю выходы мгновенно — два очевидных, один скрытый. Охрана повсюду, но никто из них не выглядит как охрана. Они слишком хорошо одеты. Это не благотворительное мероприятие, как рекламировали публике. Это рынок.

Женщина неприлично громко смеётся у бара, заставляя меня вздрогнуть, её рука лежит на руке мужчины, достаточно старого, чтобы быть её дедушкой. Его пальцы впиваются в её запястье. Через комнату двое мужчин перешёптываются над бокалами шампанского. Один из них кладёт телефон в карман пиджака другого, будто это ничего не значит.

Я с раздражающей ясностью вижу, что сегодня вечером здесь движутся наркотики и деньги. Вероятно, и люди тоже.

Осанка Адрианы идеальна рядом, но я чувствую напряжение в её руке. Она больше не играет с нахальными улыбками и пьяной небрежностью, как в Штатах. Москва научила её лучше. Научила нас обоих.