Мой телефон жужжит, я открываю глаза и смотрю на него долгую секунду, прежде чем взять.

SMS:

Нолан: Ты не спишь?

Я сажусь, опираясь предплечьями на колени, и печатаю в ответ:

SMS: Да.

Ответ приходит мгновенно.

SMS:

Нолан: Алексей хочет подтверждение на эти выходные. Пятница вечером. У него.

Я провожу большим пальцем по краю телефона, пульс ровный, несмотря на тяжесть, осевшую в груди.

SMS: Хорошо.

Через комнату Адриана открывает бутылку воды и театрально стонет. — Мне кажется, я сегодня умру.

Я тихо фыркаю вопреки себе, как раз когда приходит ещё одно сообщение.

SMS:

Нолан: Хорошо. Будь готов.

Моя челюсть сжимается. Я представляю место, которого ещё не видел, — мир Алексея здесь, в России. У меня мурашки по коже от одной мысли о том, какой у него здесь дом. Какие бедолаги там в ловушке и работают на него каждый день.

Я печатаю ответ, прежде чем успеваю передумать.

SMS: Понял.

Я бросаю телефон на стол экраном вниз.

Адриана наблюдает за мной с кухни, глаза теперь острее. — Что?

— Нолан написал про выходные, — ровно говорю я.

Её рот кривится. — Уже?

— Похоже на то.

Она выдыхает через нос, откидываясь на стойку. — Он не теряет времени.

Нет. Не теряет.

Я встаю, потягиваясь с поднятыми над головой руками. Я кое-что осознаю. Я не знаю, что буду делать дальше, если кто-то не решит за меня. Наверное, это должно меня пугать. Вместо этого есть странное спокойствие. Почти облегчение. Будто если у меня нет выбора, я не могу сделать неправильный. Я персонаж в видеоигре, которым управляет какой-то маленький мудак с проблемами с гневом.

Адриана смотрит, как я пересекаю комнату, её взгляд задерживается. — Ты в порядке? — спрашивает она не без доброты.

Я киваю. — Ага.

Это ложь. Но она лёгкая.

В номере весь день тихо. Адриана снова отключилась вскоре после того, как проглотила бутылку воды, бормоча что-то о голове, прежде чем запереться в спальне и затянуть блэкаут-шторы. Я заказал пиццу из номерного обслуживания на случай, если она проснётся, чтобы никому из нас не приходилось об этом думать. Я ненавижу эту суку, но меньше, когда она не голодна.

Я сижу на полу перед диваном, спиной к нему, гитара лежит на бёдрах.

Я ничего не писал месяцами.

Осознание этого, честно, отстой. Раньше музыка выливалась из меня, хотел я того или нет — тексты, нацарапанные на чеках или салфетках, мелодии, напетые в телефон в три часа ночи. Теперь просто… ничего. Будто та прекрасная и живая часть меня замолчала за это время.

Я всё равно начинаю играть, сначала тихо. Просто пальцы, мышечная память делает большую часть работы. Я напеваю под нос, не совсем пою, просто позволяя звуку существовать. Гитара успокаивает так, как ничто другое в последнее время. Она не просит и не требует от меня ничего, кроме присутствия.

Пока я играю, мысли уносятся назад. Они всегда уносятся в эти тихие моменты наедине с собой. Мне снова двадцать, я стою в пентхаусе в Лос-Анджелесе с напитком, который не я налил, в руке. Нолан рядом, его острая улыбка говорит мне, какой я особенный. Адриана развалилась на подлокотнике дивана, наблюдая за мной так, будто уже знает, каким я буду на вкус. Кто-то протягивает мне что-то маленькое и белое и говорит: «Доверься».

Я доверился.

Я помню первый раз, когда проснулся с кровью на руках и не помнил, как она там оказалась. Паника. То, как Нолан успокаивал меня — спокойно и обнадёживающе. «Всё в порядке, Джуд. Несчастные случаи случаются. Ты в безопасности. Я прикрою тебя. Я могу сделать так, что всё исчезнет, если ты позволишь».

Я не оставил свою старую жизнь в один миг. Я позволил ей ускользнуть по кусочкам через пропущенные звонки и отменённые планы. И каким-то образом каждая дорога вела обратно в постель Адрианы и к деньгам Нолана. Гитара вибрирует под пальцами, пока я думаю о всех сольных концертах, которые я давал для отмывания наркотиков. Всегда было проще, когда это был только я. Проще было перемещать вещи через одно имя, одно лицо. Я был талантом. Продуктом, который люди хотели видеть. Моя тьма. Моя нестабильность. То, как я сжигал себя на сцене и называл это искусством.

Это всегда работало. А теперь есть Алексей.

От этой мысли становится холодно. Нолан был опасен, конечно. Но Алексей — нечто совершенно иное. Я знаю в костях, что могу умереть здесь. В любой день. Если я не угожу не тому человеку. Если я стану неудобным каким-либо образом.

Мои пальцы продолжают двигаться. И затем, не думая, я начинаю играть «Smother» группы Daughter. Первые ноты вырываются прежде, чем я осознаю, что делаю.

Я немедленно останавливаюсь. Руки замирают на струнах. В груди сжимается, будто кто-то запустил руку внутрь и сжал. Я помню последний раз, когда играл эту песню. Как она смотрела на меня и слушала со слезами на глазах…

Я не произношу и даже не думаю её имя. Я надеюсь, что однажды я смогу его забыть. Я дрожаще выдыхаю через нос и закрываю глаза. Гитара вдруг кажется слишком тяжёлой. Я осторожно кладу её обратно в чехол, будто укладываю что-то хрупкое на покой, и ставлю рядом с диваном. Снаружи город продолжает жить своей жизнью. Внутри тишина возвращается.

Блядь.

ЭММА ИСТОН

Я расстёгиваю молнию на чемодане и открываю его на кровати. Я просто смотрю на него долгое мгновение. Майк отвёз Хизер домой ненадолго, чтобы она собрала более нарядную одежду для поездки. Они скоро вернутся.

Я складываю вещи уставшими руками, раскладывая их с такой сосредоточенностью, которая, надеюсь, отвлечёт меня от глупых мыслей, кружащихся в голове. Но это не работает, к сожалению. Я замираю, одной рукой опираясь на край кровати, другой прижимаясь к грудине. Ощущение обостряется, дыхание становится поверхностным. Сердце начинает биться быстрее.

Только не сейчас.

Пожалуйста, только не сейчас.

Я заставляю себя медленно вдохнуть, но это почти не помогает. Пальцы дрожат, когда я тянусь к пузырьку с таблетками. Я проглатываю лекарство, запивая глотком воды, горло сжимается, когда я запрокидываю голову. Я сажусь на край кровати и закрываю глаза. И вот так...

Мне снова восемнадцать.

— Воспоминание ~

Мир исчез. Вокруг чернота и дезориентация, остатки ужаса свободного падения всё ещё впиваются в горло. Я резко сажусь с хрипом, руки хватаются за простыни, будто это единственное, что удерживает меня от падения в беззвёздное небо. Сердце бешено колотится о рёбра.

Я не могу дышать. Я не могу думать —

— Эмма.

Голос Джуда мягок в темноте. Прежде чем я успеваю осознать, его тёплые руки обнимают меня, притягивая к твёрдой стене его груди. Он укладывает меня, пока моя голова не оказывается под его подбородком. Его сердцебиение — медленный, ровный ритм под моим ухом.

— Я здесь, — шепчет он, губы касаются моего виска. — Я рядом, детка.

Я позволяю себе утонуть в нём, позволить его теплу проникнуть в холодные, панические места, оставленные кошмаром. Мы лежим так несколько тихих минут, тая друг в друге. А затем он тянется к гитаре у кровати. Первые нежные аккорды вибрируют сквозь его тело и передаются мне. Затем его идеальный, хрипловатый голос — тихо, чтобы не разбудить моих родителей внизу. Дом. Этот звук ощущается как его руки, скользящие по моей спине, разжимающие тот тугой кулак, что душил меня.

Моё дыхание замедляется, руки перестают дрожать.

Когда последняя нота затихает в темноте, я достаточно спокойна, чтобы повернуться в его объятиях. Я смотрю на него. В тусклом лунном свете он смотрит на меня так, будто я — весь его мир. Он так терпелив со мной, даже когда я бужу его своими кошмарами.

Я целую его. Сначала мягко, полная благодарности. Затем поцелуй углубляется в отчаяние. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его люблю. Как я ценю его готовность быть таким добрым и нежным со мной. Он отвечает мгновенно, гитара с мягким стуком падает с его колен на пол, когда он притягивает меня ближе. Мы падаем обратно в тёплые одеяла. Он между моих бёдер, и я чувствую себя в безопасности, желанной и любимой.