— Добра, — протянула Аделина с нажимом, и я услышала, как звякнула ложечка о чашку. — Добра, как хозяйка добра к своим собачкам. Погладила, покормила, отпустила гулять. Только собачки давно уже не маленькие и прекрасно понимают, что доброта кроет в себе выгоду. Помнишь, как она моего двоюродного брата не пустила на конкурс гвардии? Мол, ты не достоин. А кто она такая, чтобы решать?

— Так он же провалил испытания…

— Он провалил, потому что она его с порога не приняла. Всегда заносчивая, холодная и высокомерная. Пожалела меня. Как же. Играла на публику, чтобы в империи ползли слухи о её доброте. Вот и всё. Мне лично новая хозяйка нравится куда больше. Тихая, нежная, напугана как котёнок. Я, например, уже подумала, что хорошо бы ей подарить что-нибудь милое. Может, свой жемчужный гребень, помните, с розой? Она такая юная, ей подойдёт. А мне он давно надоел.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Девочки, пора уже думать о завтрашнем дне. Старая императрица сегодня к обеду ещё жена, а к вечеру уже пустое место. Зачем нам с ней вместе тонуть? Новая уже завтра будет раздавать милости, и я намерена оказаться в первых рядах. Советую и вам поторопиться, пока никто другой не занял наши места.

— А ты не боишься, что она всё-таки вернётся? Император вспыльчивый…

— Не вернётся.

Они засмеялись снова. А я стояла, как вкопанная, и смотрела перед собой на большой белый бутон камелии, усыпанный каплями от недавнего полива.

Восемь лет. Аделина была рядом со мной восемь лет. Мирена — восемнадцать. Катрина — шестнадцать. Я помнила, как каждая из них пришла ко мне. Помнила, какие платья на них были надеты. Какие у них были глаза, когда я впервые протягивала им руку. Помнила, как Катрина плакала у меня на плече после смерти мужа, три года назад. Как Мирена ночью дежурила у моей постели, когда я болела горячкой. Как Аделина обнимала меня в день своей свадьбы и говорила о том, что ближе меня никого нет.

У меня сжалось горло. Так, что стало нечем дышать. Ложь. Каждый день в этом замке был пропитан ложью.

Я сделала медленный, осторожный шаг назад, чтобы не хрустнула под ногой ветка. Потом ещё один. Я медленно отступала, намереваясь бесшумно уйти.

Я не могла сейчас выйти к ним. Если они увидят меня, если поймут, что я всё слышала, а у меня не хватит сил сохранить лицо. Я сделала третий шаг назад и натолкнулась спиной на что-то тёплое и живое. Я резко обернулась, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Передо мной, на узкой тропинке между кустами камелии, стояла Светлана. В том же самом светло-сером платье. С большими серо-голубыми глазами, полными слёз. И по её щекам, тихо и беззвучно, катились две дорожки.

Она всё слышала.

Она стояла здесь, рядом со мной, за этими же кустами, и слышала каждое слово. О подстилке. О пустышке. О бесплодной. О жемчужном гребне, который уже завтра утром ляжет на её туалетный столик.

Мы смотрели друг на друга в упор, в двух шагах, и я не могла отвести от неё взгляда. А она от меня. И в её глазах не было ни торжества, ни насмешки, ни превосходства. В её глазах был ужас. Такой чистый, такой детский, такой неподдельный, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Она открыла рот.

Я вскинула руку и прижала указательный палец к её губам, не давая произнести ни звука. Кожа у Светланы оказалась тёплой и мокрой от слёз. Она замерла, не дыша, глядя на меня округлившимися глазами.

Оленёнок. Большеглазый и испуганный.

За кустами камелии звенел смех. Насмешливый, громкий и бьющий мне в сердце острыми иглами. Каждая нотка смеха уничтожала меня.

Я медленно покачала головой и одними глазами показала Светлане на дальнюю тропинку, уводящую из оранжереи в противоположную сторону. Она едва заметно кивнула, давая понять, что будет молчать. Я опустила руку, подобрала подол платья, чтобы тот не шелестел о камни дорожки, и двинулась первой, стараясь ступать мягко, как в детстве, когда мы с братом подкрадывались к отцовскому кабинету подслушать взрослые разговоры.

Светлана шла за мной, почти след в след. Я слышала её частое и испуганное дыхание за спиной. И лёгкий шорох юбки, которую она приподняла точно так же, как я. Мы миновали заросли камелии, прошли мимо фонтана, где журчала вода. Только у дальней стеклянной двери, выходящей на крытую галерею, я позволила себе выдохнуть и немного расслабить напряжённые плечи.

Я толкнула дверь и первая вошла внутрь. Нас обдало холодным воздухом, от которого Светлана вздрогнула всем телом, зябко обхватив себя тонкими руками за плечи. На ней не было ни шали, ни накидки. В моём платье, в одном тонком шёлке, она стояла на сквозняке и мелко и часто дрожала, как осиновый лист. Я машинально сняла с себя серую шерстяную шаль и набросила ей на плечи. Руки сделали это раньше, чем голова успела сообразить. Девчонка подняла на меня свои глаза, а я в раздражении отвернулась.

— Ваше Величество, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Послушайте меня, пожалуйста. Я должна вам сказать. Это не то, что вы думаете. Я сама не понимаю, как сюда попала. Меня привели, там был свет, и круг на полу, и они что-то говорили на незнакомом языке, а потом я очнулась уже в покоях, и пророк стал мне объяснять, что я чья-то истинная, и я пыталась…

— Не здесь.

Я двинулась по галерее в сторону дворца, и она засеменила рядом, спотыкаясь и путаясь в подоле платья. Меня злило и то, что этот оленёнок вызывал неуместные материнские чувства.

Каменные плиты под ногами были выстужены до ледяной корки. Мимо проплывали витражные окна с драконами старых императорских родов. Я знала эти витражи наизусть. Каждую линию, каждый цвет стекла, каждую свинцовую перемычку. Двадцать лет я ходила здесь. И счастливая, и грустная. Но ещё ни разу я не была разбита настолько. Ещё никогда моё сердце не стонало от такой невыносимой боли. Оно ещё ни разу в жизни не видело столько предательства. Будучи императрицей я не раз становилась невольной участницей дворцовых интриг, заговоров и ситуаций выход из которых казался неразрешимым.

— Пожалуйста, выслушайте меня… Я ничего плохого не хочу для Вас. Я…

Я резко остановилась посреди галереи. Она врезалась мне в спину и снова ахнула, отступив на шаг. Я обернулась. Мы стояли у узкого стрельчатого окна, сквозь которое падал серый свет зимнего дня. Её лицо при этом свете казалось ещё более юным, почти детским. На ресницах застыли крупные капли слёз.

Ей было восемнадцать. Меньше, чем нашему сыну.

Я смотрела в это лицо и чувствовала, как во мне борются две Валенсии. Одна рвалась выставить её прочь из дворца, выгнать с глаз долой, вернуть обратно в мир, откуда она взялась. Другая Валенсия молча смотрела на дрожащие плечи под моей шалью и вспоминала, как пророк одним тихим словом обрывал её голос. Как она испуганно косилась на него за обедом. Как моё платье висело на её тонких плечиках, и как кто-то в спешке подколол его булавками на талии, потому что своего у неё ничего не было. Для меня она была ребёнком, с которым я просто не знала, как себя вести. Злость и ревность боролись с жалостью и желанием защитить.

Но ревность оказалась сильнее. Я ещё не знала, насколько хорошо может играть этот оленёнок. Я восемнадцать лет не видела, что пригрела на груди змею. Каждая из этих троих тоже смотрела на меня так. Преданно. Открыто. Они заглядывали мне в рот с восхищением.

Это отрезвило.

— Светлана, — наконец произнесла я, и сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос. — У меня разболелась голова. Я не в состоянии сейчас разговаривать. Ни с вами, ни с кем-либо ещё.

— Но я должна…

— Ничего вы мне не должны.

Я произнесла это тише, чем собиралась. Она замолчала, прикусив нижнюю губу. По щеке скатилась ещё одна слеза, и она торопливо, по-детски, смахнула её ладонью. Моя шаль на её плечах показалась мне огромной, как на девочке, надевшей мамин платок.

Я сделала шаг в сторону. Ещё один. Я уже почти дошла до поворота в главный коридор, когда поняла, что не могу уйти вот так. Я обернулась через плечо. Она стояла на том же месте, где я её оставила, прижав руки к груди, и смотрела мне в спину, продолжая плакать.