— Валенсия, твоё присутствие на приёме обязательно. Ты будешь в замке до тех пор, пока брак официально не будет расторгнут. После этого ты вольна поступать как пожелаешь.

Дядя Гастон смотрел на меня с состраданием. Пророк, не моргая. Светлана уткнулась в тарелку. Арлен под столом сжал мою руку так, что я чуть не вскрикнула. Слишком сильно, когтями царапая кожу в кровь.

А я смотрела на своего мужа, и думала только об одном. О том, что через три дня я при всех сановниках империи должна буду стоять и слушать, как меня вычёркивают из его жизни. Стоять и улыбаться. Стоять и не плакать.

Я должна буду вырвать свою любовь к этому мужчине раскалёнными щипцами. И забыть всё то, что было между нами.

— Как прикажете, ваше Величество, — произнесла я и поднялась из-за стола.

Я вышла первой, и никто не посмел меня остановить. В коридоре меня догнал Арлен. Он молча обнял меня за плечи, и я впервые за этот бесконечный день позволила себе прижаться лбом к его плечу и тихо всхлипнуть, глотая горечь и рвущиеся наружу слёзы.

Мне нужно продержаться три дня, а потом я исчезну из жизни императора, который был для меня миром.

После обеда я не вернулась в свои покои. Я не смогла бы сейчас сидеть в четырёх стенах, слушать тиканье каминных часов и считать минуты до того, как жизнь окончательно превратится в пепел. Арлена я отправила в его комнаты, взяв с него слово, что он не выйдет оттуда до ужина. Он подчинился, хотя я видела, как тяжело ему оставлять меня одну.

Я с грустной улыбкой поблагодарила богов за то, что они подарили мне такого чудесного мальчика. Я накинула тёплую шаль из серой шерсти, обмотала волосы простым платком, как делала давным-давно, в первые годы замужества, когда хотела пройти по дворцу незамеченной. В то время мы с Рейнаром часто так делали. Сбегали от советников в нижний город, покупали горячие лепёшки у уличных торговцев, сидели на парапете у реки, ели, обжигаясь, и хохотали. Я тряхнула головой, отбрасывая грустные мысли. Не позволяя себе вспоминать то, что причиняет мне столько невыносимой боли.

Как оказалось, воспоминания были ценными только для меня. Для моего драгоценного мужа они оказались шелухой.

Я спустилась по боковой лестнице, которой пользовались только слуги, и прошла через галерею к зимнему саду. Это было моё любимое место во всём дворце. Я всегда шла сюда, когда нужно было подумать и остаться наедине со своими мыслями.

Внутри всегда было тепло, пахло влажной землёй, цветущим жасмином и чуть-чуть сырым камнем от фонтана в центре. Там росли южные розы, которые цвели круглый год. Там стояли скамьи из белого мрамора, где я любила читать зимними вечерами.

Сегодня я тоже надеялась найти там успокоение. Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула внутрь. Меня окутало тёплым влажным воздухом, и я на мгновение прикрыла глаза. Запах цветов вновь стал острой булавкой, всаженной в самое сердце. Потому что этот запах ассоциировался у меня с счастьем, которое исчезло по щелчку пальцев.

Я устало провела ладонью по лицу, сбрасывая усталость. Пальцы дрожали. Я порадовалась тому, что здесь никого нет, а я могу позволить себе быть слабой.

Я пошла по главной дорожке, выложенной светлым камнем, не торопясь. Дышала прохладным воздухом и прятала озябшие пальцы в длинных рукавах платья. Гнала от себя воспоминания о горячих руках императора, бережно обхватывающих мои вечно холодные пальчики и согревающие в обжигающих ладонях.

Я свернула на боковую тропинку, которая вела к дальней оранжерее с белыми розами, где обычно не бывало никого. Я уже почти подошла к ней, когда услышала смех.

Женский смех. Я замерла на тропинке, скрытая от взглядов беседующих кустами цветущей камелии. Густые тёмно-зелёные листья и крупные розовые бутоны надёжно укрывали меня от любого взгляда. Поняв, что побыть одной не выйдет, я уже хотела развернуться и уйти, но тут до меня долетел первый голос. Я узнала его мгновенно, и у меня подкосились ноги.

Леди Аделина. Моя фрейлина. Внучка старого графа Морани. Я лично упросила Рейнара оставить её при дворе. Я привезла Аделину во дворец восемь лет назад, когда ей было пятнадцать лет и она была застенчивой, нищей и запуганной. Одевала её за свой счёт. Искала ей жениха. Два года назад сама стояла рядом на её свадьбе, благословляя на счастливый брак. У неё родилась дочь, которую назвали в мою честь.

— … а я вам говорю, что император всё рассчитал правильно, — мягкий, с кошачьими нотками голос Аделины царапал сознание, как скрежет когтей по стеклу. — Двадцать лет терпеть эту ледышку, которая даже понести толком не смогла, это надо иметь ангельское терпение.

— Аделина, ну что ты в самом деле, — второй голос был хоть и тихим, в нём слышался смех. Маркиза Катрина Дорелли. Восемнадцать лет при мне. Её мать умерла родами, и я заменила ей мать. — Она один раз родила мёртвого ребёнка, это не её вина.

— Один раз, милая. Один! — наигранно возмущённое восклицание. — А потом двадцать лет пустоты. Ни одного наследника. Ни одной беременности. Мужчине нужен сын от собственной жены, а не приёмыш от какой-то безымянной наложницы. И неизвестно, чей это на самом деле сын.

— Тише ты, — фыркнул третий голос, и у меня потемнело в глазах. Мирена. Моя старшая камеристка. Моя преданная Мирена, которая утром скреблась в мою дверь, спрашивая, как я. — Хотя между нами, девочки, об этом давно все шепчутся. Двадцать лет на императорском ложе, и ни разу и не родить наследника… Ну вы и сами всё понимаете.

Они тихо засмеялись. Втроём. И их смех был новым ударом в спину. Казалось, что моё сердце кровить больше не может. Ошибалась.

Я стояла, вцепившись пальцами в ствол камелии так, что под ногтями хрустнула кора. В ушах стоял звон. Я не узнавала своё собственное тело. Руки и ноги онемели.

Только в груди, в том месте, где ещё утром билось сердце, тлели угли моего сердца.

Мёртвый ребёнок. Мой мальчик. Мой единственный мальчик, которого я носила пять месяцев и которого похоронила в маленьком гробу в семейном склепе Аргендалов. Я никогда никому не говорила, что это был сын. Никогда. Только Рейнар и дядя Гастон знали.

— А истинная императора, — снова Аделина. — Вы её видели? Я столкнулась с ней в коридорах, когда её проводили к покоям. Ей лет восемнадцать, не больше. Свежая, как яблочко.

— Худенькая больно, — протянула Катрина. — Как только душа в таком тельце держится?

— Зато молодая и точно выносливая. Ей рожать и рожать. Император, говорят, хочет сразу троих, если получится. А я его понимаю. В его-то возрасте пора уже замок детишками заполнять и растить настоящих наследников, а не подкидыша. И не тащить до седых волос на себе холодную бабу, которая даже в постели, по слухам, как рыба.

— Это кто тебе сказал? — хихикнула Мирена.

— А вот сказали, милая. Сама же знаешь, что у стен есть уши. А последний год он к ней и не ходил почти. Все видели, как он в своих покоях ночевал. И правильно делал. Зачем мучиться с бесплодной, когда боги послали истинную?

— Ты-то откуда знаешь, что истинную послали боги?

— А кто же ещё? Пророк Аскольд, святой человек, видение видел. Так и сказал, что империю спасёт только истинная. А эта Валенсия, по сути, всю жизнь просто была на чужом месте. И на роли жены, и на роли матери. Родители её продали за титул, вот и весь разговор. Если по-честному, император с ней и не должен был жениться. Это ему отец навязал.

— Господи, Аделина, ну зачем ты так жёстко?

— А что жёстко, Катрина? Я же правду говорю. Вот ты мне скажи, положа руку на сердце, за что её любить? Что она такого сделала? Сидит, вышивает, улыбается своей вечной улыбочкой. В лаборатории своей вечно пропадает. Ни огня, ни страсти. Такую и бросить не жалко. У меня к ней, между нами, вообще ни капли сочувствия. Сколько она нам крови попила своим этикетом, сколько нравоучений.

— Ну это уж ты брось. Она к нам всегда была добра.