Я отложила перо. Перечитала. Ни одного лишнего слова.

Сняла с пальца кольцо. Тонкий ободок из белого золота, с крошечным чёрным камнем по центру. В нём, с внутренней стороны, была выгравирована одна буква. Первая буква его имени. Я положила кольцо поверх письма.

Потом сняла с шеи кулон. Он был маленьким, в форме двух драконьих крыльев, сплетённых вокруг каплевидного граната. Рейнар подарил мне его через месяц после похорон нашего мальчика. Он тогда застегнул его мне на шее сзади, прижался губами к моему затылку и долго сидел. Тогда не нужны были слова, мы понимали друг друга всегда с полувзгляда и полувдоха. Порой казалось, что мы истинные, у которых не проснулись метки. Мы чувствовали друг друга на расстоянии. Но сколько бы времени не проходило, запястья оставались чистыми.

Я долго смотрела на кулон, лежащий у меня на ладони. А потом опустила его поверх кольца.

Я оставила всё на его столе, постояла ещё немного у кровати, прощаясь и отпуская. Я подхватила книги и вышла, оставив двадцатилетнюю супружескую жизнь за дверью.

В своих покоях я задержалась только для того, чтобы написать ещё одно письмо для сына. Я видела его дракона парящим в небе. Гордый и красивый зверь раскидывал мощные крылья, закрывая хмурое небо.

Я ласково улыбнулась. Мой любимый мальчик, как же быстро и незаметно он вырос. С того момента, как я взяла его на руки, казалось, прошло всего ничего. И мне до сих пор тяжело воспринимать его, как взрослого мужчину. Порой я ловлю себя на том, что вижу в нём того шкодливого мальчишку, который не мог прожить ни единого дня без происшествий.

Я села за туалетный столик, достала лист и взяла в руку перо.

'Мой родной и нежно любимый мальчик.

Когда ты прочтёшь моей письмо, я уже буду в дороге. Я прошу тебя, сын, не делай глупостей. Не ищи меня. Возвращайся в академию, учись и избегай конфликтов с отцом. Не вини его во всём. Ты и сам знаешь, как истинность влияет на дракона. Иначе просто быть не могло.

Я не злюсь. И прошу не злиться и тебя.

Прости меня за то, что я ухожу не обняв тебя на прощание. И за то, что я трусливо сбегаю. Я бы хотела быть храбрее и принять реальность, но я не могу. Прости меня, но так мне будет лучше, сынок. Так мне будет менее больно.

Я не прощаюсь. Я буду тебе писать. И когда я смогу дышать чуть более свободно, я вернусь, чтобы крепко обнять тебя.

Береги себя, родной. И помогай ей. То, что было в библиотеке… Прислушайся к сердцу, сынок. Если у тебя просят помощи, помогай.

Ты мой самый большой подарок в этой жизни, Арлен. Ты мне не кровный сын, и я знаю, что ты об этом знаешь, хоть я никогда с тобой об этом и не говорила. Мне всё равно. Ты мой. Я тебя выбрала в тот день, когда впервые взяла на руки и прижала к груди. Ты улыбнулся мне, как потом улыбался всю жизнь. Открыто. Мило. Красиво. Мой любимый и улыбчивый мальчик, я буду тебя любить, где бы я ни была, хоть на краю земли.

Целую тебя в макушку, как всегда.

Твоя мама'.

Я сложила лист и положила в кресло, где сын сидел сегодня утром. Рядом положила ключ от моего родового имения и записку с именем моего управляющего, на случай, если ему будет нужна помощь.

И пошла переодеваться, чтобы покинуть замок. Я оделась неброско, накинула капюшон, взяла чемодан, мешочек с деньгами, которые я копила все эти годы.

Я вышла через тайную дверь. Ту самую, которую двадцать лет назад мне показал дядя Гастон.

Я шла по служебным коридорам, которых никто, кроме слуг, не знал. Спускалась по винтовым лестницам. Меня никто не узнал, потому что в таком наряде императрицы не ходят.

Я добралась до заднего двора, где весь день шла погрузка и разгрузка. Огромные телеги с пустыми корзинами из-под провизии выстраивались в очередь у задних ворот, чтобы вернуться в город за новой партией товара.

Я подошла к ближайшей телеге. Извозчик, крепкий усатый мужик обернулся и, к моему счастью, не узнал меня.

— Милая, чего тебе?

Я протянула ему золотую монету. Целый золотой, за который мужик такого положения работал месяц.

— Подвезите меня до нижнего города. Я не помешаю.

Он посмотрел на монету и вопросов задавать не стал.

— Залезай, — коротко сказал он, забирая деньги. — И сиди под рогожей, не высовывайся. У ворот проверяют.

Я забралась в телегу. Села у самого переда, за спиной извозчика, подобрав под себя ноги. Натянула на себя холстину, пахнущую соломой и прокисшим молоком.

Мужик щёлкнул вожжами. Телега тронулась. У ворот стражники скользнули по ней равнодушным взглядом, проверять не стали. Когда телега выехала за ворота, я приподняла край холстины и посмотрела назад.

Дворец высился за моей спиной, огромный, белокаменный, с башнями, уходящими в низкое серое небо. Его шпили, его галереи, его витражи, которые я знала наизусть. Окна западного крыла, где были мои покои. Стеклянная крыша зимнего сада, из которого я всегда могла увидеть первый снег. Драконья площадка на восточной стене, над которой ещё кружила высоко-высоко, в облаках, серебристая точка. Мой мальчик. Он и сейчас летал и не знал, что я оставляю его.

Я смотрела на отдаляющийся дворец, и по щекам вновь струились слёзы.

Двадцать лет. Всё, что я здесь прожила, оставалось за моей спиной.

Моя спальня, в которой я засыпала, положив голову на плечо любимого мужа. Столовая, где мы встречали рассветы вдвоём. Часовня, где мы венчались. Склеп, где я похоронила своего нерождённого мальчика. Библиотека, где я любила читать.

Всё это становилось маленьким. Незначительным. А потом и вовсе исчезло за поворотом.

— Прощай, — прошептала я одними губами.

Ему.

Моему мужу. Моему Рейнару. Моему Рею. Императору, который двадцать лет назад обещал мне, что никогда не позволит мне плакать. Человеку, которого я любила больше, чем собственную жизнь.

— Прощай, мой единственный.

Холстина опустилась. Телега покатилась дальше.

Я закрыла глаза и прижалась щекой к холодному борту. Под колёсами хрустел снег, ровно и мерно.

Я уже знала, куда я направляюсь. Южный город у моря. Тот самый, куда мы собирались весной с Рейнаром и Арленом. Он меня там не будет искать. Он, скорее всего, вообще не будет меня искать.

Дорога заняла три дня. Первую ночь я провела на постоялом дворе в нижнем городе, где извозчик высадил меня у ворот. Я назвалась именем, которое придумала по пути. Эйла. Хозяйка посмотрела на меня закутанную с ног до головы, чтобы были видны только глаза, взяла монету и больше не задала ни одного вопроса. Я легла не раздеваясь, поверх одеяла, и до рассвета смотрела в потолок, считая трещины. Я не плакала. Я думала о сыне.

Нашёл ли он письмо? Сильно ли расстроился? И надеялась, что он не ринулся творить глупости.

Я ехала без остановок, меняя кареты в узловых городах, пересаживаясь с больших почтовых линий на мелкие провинциальные. Я выбирала те, что шли подальше от столичной дороги, окружными путями.

По дороге я сварила зелья, меняющее внешность. Я знала, что Рейнар будет зол, когда узнает, что я ослушалась его. В бешенстве. Мой муж ненавидел, когда что-то шло не по его плану. Я никогда не перечила ему. Никогда не говорила слова поперёк. Я всегда упрашивала его лаской. Поцелуями. Жалобным взглядом, которым он никогда не мог противостоять.

Я не удивлюсь, если муж отдаст приказ найти меня и притащить обратно во дворец. Мне казалось, что он намеренно перенёс развод на три дня. Будто ему понравилось видеть мою боль, мои терзания.

Зелье было моим старым изобретением. Я варила его ещё в юности, когда хотела укрыться на балах от надоедливых кавалеров. Когда хотела увидеть своего Рейнара со стороны. Я всё ещё помню, как увидела его впервые на балу. Как застыла, не в состоянии отвести взгляда от красивого лица. Я влюбилась в него сразу же. В его холодную красоту. В его способность выделяться из толпы своей аурой, своей властностью. Зелье действовало сутки, потом его нужно было обновлять. Я посмотрела в маленькое зеркальце, которое когда-то мне дарил Рейнар.