— Эйла, милая, у меня впервые за десять лет не болела спина ночью.

На следующий день в лавке уже было трое покупателей. Мои зелья пользовались спросом. Полки быстро пустели, и лавку я закрывала уже к обеду, чтобы сварить новые.

Все рецепты, которые я придумывала годами, здесь ценились.

Ко мне шли с бессонницей, с женскими недугами, с кашлем, с мигренями, с тревогой, с сыпью на коже, со старыми ранами, которые никак не заживали.

К концу месяца я начала откладывать деньги в отдельный мешочек, который медленно, но верно полнел.

Я понимала, что я смогу прокормить себя этой лавкой. Что никакая милостыня от бывшего мужа, никакие фамильные драгоценности, которые я могла бы продать, мне не будут нужны. Я заработаю сама.

Я понял, что Северин влюблён в меня через две недели общения. Я поняла по взглядам.

Когда я стояла к нему лицом, он смотрел на меня ровно. Спокойно. Синие глаза внимательные, чуть прищуренные, с морщинками в уголках от улыбки. Но когда я отворачивалась, когда я тянулась за чайником его взгляд менялся.

Я не раз ловила его в отражение в стекле. В начищенному медном боку чайника. И когда резко поворачивала голову, а он не успевал отвернуться.

Он смотрел на мою шею. На изгиб моего плеча. На линию поясницы, когда я наклонялась. На щиколотки, когда юбка задиралась от движения. Он смотрел жадно, горячо.

Но он ни разу не позволил себе ничего непристойного. Ни намёка в словах. Ни касания руками даже невзначай. Северин вёл себя со мной как мужчина с женщиной, которую уважает больше, чем желает.

И за это я уважала этого серьёзного, молчаливого и сильного мужчину ещё больше. Тепло в груди рядом с ним было совсем иным, не таким, как рядом с Реем. Рядом с Рейнаром я пылала, сгорала, дрожала от запаха, взглядов и прикосновений. Рядом с Северином я чувствовала спокойствие. Такое же чувство я испытывала рядом с сыном.

Сегодня я задержалась в лаборатории дольше обычного. Я варила новое зелье, которое задумала для старого плотника, живущего по соседству. У него болело колено после перелома тридцатилетней давности. Я хотела попробовать такую мазь, которая бы разогревала внутренние ткани, а не только кожу. Это была тонкая работа. Нужно было следить за температурой. Я сидела перед очагом, помешивала смесь тонкой деревянной лопаточкой и следила, чтобы она не закипела.

За окном уже стемнело. В городе зажигали первые фонари. С моря дул прохладный ветер, мерно колышущий занавески. Я знала, что Северин должен прийти с минуты на минуту. И когда в дверь ударили, я даже не посмотрела на часы.

— Иду! — крикнула я, поспешно снимая горшок с огня, чтобы в моё отсутствие ничего не сбежало.

Я вытерла руки о фартук. Пошла к двери, на ходу поправляя выбившиеся из косы пряди. Улыбнулась сама себе. Северин, видимо, что-то несёт, и у него обе руки заняты, раз стучит ногой или плечом.

— Что ты сегодня принёс? — спросила я в полголоса и распахнула дверь.

Я ахнула, когда увидела сына, стоящего на пороге лавки.

В дорожном плаще, заляпанном грязью. С растрёпанными волосами. Побелевший от бессонницы и, кажется, от холода. С красными воспалёнными глазами. Слева на скуле у него был свежий лиловый синяк, который он, видимо, получил не так давно, потому что припухлость ещё не сошла. Плащ на груди был порван, и сквозь прореху виднелась рубашка в чём-то тёмном, засохшем. То ли грязь. То ли кровь.

— Мама, — произнёс он и тут же покачнулся, ухватившись рукой за косяк.

Я успела подхватить Арлена за плечо в ту секунду, когда он начал заваливаться в бок.

— Сынок, — я ахнула и потянула его внутрь.

Он шагнул в лавку, пошатнулся, привалился спиной к стене и сполз на пол. Я тут же рухнула перед ним на колени, с тревогой и испугом заглядывая в серые глаза. Я хотела кинуться к полкам, чтобы взять тонизирующее зелье и заживляющие мази, но сын схватил меня за запястье.

— Мама, постой. Послушай, — смолк, переводя дыхание, которое было слишком частым и хриплым.

— Слушаю, сынок, — я отбросила мокрые пряди волос с его лица, поглаживая бледные и впалые щёки.

— Отца отравили. Он умирает.

Я замерла. Внутри у меня всё оборвалось от ужаса, убивающего меня страха.

— Что? — голос срывался и не слушался.

— Ему плохо стало на следующий день после того, как ты уехала. Он потерял контроль над драконом, обернулся в тронном зале, когда узнал о твоём побеге. Рухнул, приняв человеческий облик и несколько дней не приходил в себя. Лекари говорят, что это всё истощение, что всё из-за побега истинной, но я почувствовал в нём отраву.

Он говорил и сжимал моё запястье всё сильнее. Арлена трясло. Он переживал за отца, которого оставил в замке.

— Какую отраву? Давно? — я собрала остатки самообладания и подалась вперёд, чтобы не упустить ни единого слова.

— Отрава не одна. Их несколько, мама. Одна старая. Её вливают в него не меньше года. Это медленный яд, на лунном корне, он копится и бьёт по драконьей сущности, медленно сводя дракона с ума и заставляя человека терять с ним связь. Я теперь думаю, что это из-за него он так себя вёл весь этот год. Я нашёл в книге яд со схожими свойствами.

Его отдаление. Его холод в постели. Его срывы на слугах, которых я списывала на усталость. Его постоянные головные боли, от которых он пил мой отвар по вечерам. Его странная отстранённость, которую я принимала за тяготы правления.

Я сжала с силой кулаки, ногтями протыкая кожу, чтобы собраться с силами и не дать волю ненужным сейчас эмоциям.

— Что ещё? — произнесла я.

— Три дня назад ему в бок всадили клинок. Ночью. В собственной спальне. У него была настолько плохая реакция, мама, такая замедленная, что он не услышал, как кто-то вошёл в покои. Не услышал, ты понимаешь? Отец, который просыпается от любого шороха и способен поймать летящую в него стрелу. Про этот яд я ничего так и не смог найти. Но он умирает, мама. Не помогает ничего.

Его голос. Арлен низко опустил голову, чтобы я не видела слёз в его глазах.

— Он пока ещё жив. Его держит дракон и моя защита. Я смог создать заклятье, вытягивающее старые яд, природу которого я изучил. Но я не справляюсь, мама. Второй яд слишком сильный и опасный. Он убивает его. Все придворные алхимики либо не знают, либо… — Он запнулся и скрипнул зубами. — Либо не хотят знать. Я не знаю, кому теперь верить, мама. Я думаю, это был кто-то из своих.

Он поднял на меня глаза.

— Мама. Пожалуйста. Я знаю, что я не имею права просить. Я знаю, что ты уехала и не должна возвращаться. Что он причинил тебе много боли своим предательством, но он умирает. И мой отец. Я прошу тебя помочь.

Сын, превозмогая усталость и боль, встал передо мной на колени, обхватил руками ноги и лбом уткнулся в мои колени.

— Молю, мама.

— Глупый, — я провела ладонью по его волосам, с хрипом вытолкнув из себя слова. — Вставай.

Внутри у меня что-то происходило, что я не успевала за этим уследить. Сначала холод. Потом жар. Потом снова холод. В руках дрожь. В ногах слабость. В голове ясность, такая страшная, прозрачная, деловая ясность, какая бывает у меня, когда варится сложное зелье и нельзя отвлекаться.

Он умирает.

Мой Рейнар умирает.

Мой сильный мужчина, который никому и никогда не доверял. Осмотрительный. Осторожный. Он никогда не пил из кубка и не ел еду, не проверив её на наличие яда. Он всегда был настороже. Всегда!

В голове метались мысли, одна страшнее другой. Он мог принять еду или напиток только от того, кому безоговорочно верил. А таких в его окружении было мало.

Я потёрла лицо ладонями, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Сколько у нас времени, Арлен? — я сама не узнала свой голос.

Он был деревянным и очень ровным. Он не выдал ни единой моей эмоции, рвущей грудь на части.

— Лекарь сказал, неделю, если его не трогать и держать на отварах. Но он ошибается. Я чувствую, что времени гораздо меньше. Три дня, может, четыре. Второй яд действует только ночью. На каждое утро отец становится слабее.