— Нисколько. Катрина, — я повернулась ко второй девушке.

Катрина вздрогнула так, что уронила платочек. Тянуться она за ним уже не стала. Она смотрела на меня огромными глазами и не дышала, ожидая своего приговора.

— Д-да, ваше Величество…

— У тебя, если мыловарня, которую я подарила тебе после смерти твоего мужа три года назад. Ты так трогательно плакала тогда у меня на плече, рассказывала, что дочке нечего есть, что ты не знаешь, как жить. И я отдала тебе лавку, которая приносила короне ежегодно полторы тысячи золотых чистого дохода. Я велела переписать её на твоё имя. Помнишь?

— П-помню…

— Документы о передаче прошли через канцелярию императрицы. Это означает, что они могут быть оспорены канцелярией императрицы. Сегодня я подам прошение о пересмотре. Думаю, лавка отойдёт обратно в казну. Тебе будет о чём рассказывать следующей доброй покровительнице.

— Ваше Величество! — она вскочила и тут же, вспомнив, что не имеет на это права, торопливо опустилась обратно, пальцами комкая дорогую ткань юбки. — Ваше Величество, я вас умоляю, у меня же дочь, чем я её кормить буду…

— Твоей дочери, если я не ошибаюсь, десять лет. Ты недавно хвасталась, что уже получила предварительное предложение о помолвке от барона Арстона. Барон Арстон, если мне память не изменяет, владеет двумя мельницами, винокурней и имеет тридцать тысяч годового дохода. Прекрасная партия для бесприданницы. Я собиралась благословить этот союз, но, пожалуй, передумала.

— Ваше Величество, пощадите!..

— У меня есть, однако, другой кандидат для твоей девочки. Сын кузнеца с западной границы, вполне достойный юноша. У семьи одно крошечное имение, в котором течёт крыша, и долгов на четыреста золотых. Я подумаю, как ускорить эту помолвку.

— Но Ваше Величество…

— Это только начало. Я ещё не дошла до главного. Ты знаешь, что я недавно получила прошение от герцога Бренн? Он вдовец, ему семьдесят два, он ищет молодую супругу, которая могла бы скрасить его последние годы. У него есть три замка, двенадцать деревень, а также собственное поместье в очень, очень дальней северной провинции. Как раз на границе с кочевниками. Я думаю, что его прошение как нельзя кстати. Я собиралась было отказать ему, но, подумав, решила порекомендовать тебя. Как же я могу оставить тебя совсем без денег?

Катрина тихо заплакала. Я повернулась к Мирене. Она сидела, уткнувшись взглядом в пол, и я видела, как у неё побелели костяшки вцепившихся в коленки пальцев.

— Мирена.

— В-ваше Величество… — голову не подняла, только ниже опустила.

— Ты восемнадцать лет была моей старшей камеристкой. Ты получала жалование, которое соответствует жалованию управляющего средним имением. Ты имеешь десять колец, три подвески, две диадемы и дом в нижнем городе. Всё это, моя дорогая, перечислено в описях дворцовой казны как подарки императрицы. Подарки. То есть вещи, которые я могу забрать обратно, если сочту, что одариваемая их недостойна. Сегодня ты сдашь мне всё до последнего колечка. И ты покинешь дворец до захода солнца. Без рекомендательного письма. Ты уйдёшь их этого замка ровно с тем, с чем пришла сюда восемнадцать лет назад.

Мирена вскинула голову, и губы у неё затряслись.

— Ваше Величество, за что, за что такая немилость, мы же служили верой и правдой. За что?

— За что? — Я наклонила голову чуть набок, холодно улыбаясь и глядя на испуг тех, которые осознавали, что лишились всего. — Давайте я отвечу всем троим сразу, чтобы не повторяться. Вы все три восхитительно талантливые женщины, — я захлопала в ладоши. — Я уверена, что у новой хозяйки этого дворца вы все устроились бы прекрасно. Особенно если учесть, что истинная нашего императора, как вчера справедливо заметила леди Аделина, такая юная. Только, видите ли, чтобы идти в новой хозяйке, у вас что-то должно быть за душой. Должности мужей. Лавки. Кольца. Выгодные помолвки дочерей. Всё это дала я. Всё это я забираю. Чтобы к новой императрице вы пришли в том же виде, в каком пришли ко мне восемь, шестнадцать, восемнадцать лет назад. Вот и весь счёт.

Я помолчала, наблюдая, как все трое распахивают и захлопывают рты в полной беспомощности.

— А теперь самое главное, чтобы вы понимала за что попали мне в немилость. Вчера вы обсуждали между собой, какой жемчужный гребень лучше будет подарить новой императрице, чтобы попасть в её милость. Вам даже в голову не пришло, что я могу услышать. Или что, даже если не услышу я, услышит кто-то другой, и донесёт. Знаете, почему не пришло? Потому что вы за столько лет безнаказанной лжи уверились, что я слепая. И глухая. И немая.

Я поднялась из кресла, смотря на них сверху вниз. Все трое сидели, не смея шевельнуться.

— Сегодня, мои дорогие, вы узнали, что у меня, к несчастью для вас, оказались не только уши, но и зубы.

— Ваше Величество, — заговорила Аделина, и голос у неё был уже совсем не кошачий и мурлыкающие, а тонкий и жалкий. — Простите нас. Пожалуйста. Это был минутное помутнение рассудка. Мы не думали о том, что говорим! Мы глупые курицы, я готова на коленях молить прощение! Я прошу вас, мы всю жизнь, всю оставшуюся жизнь будем верно служить Вам!

Она действительно сползла на колени. Катрина тут же рухнула рядом. Мирена за ними.

— У меня маленькая дочь, — всхлипывала Аделина. — Ваше Величество, вы же сами её крестили, вы же её на руках держали…

— Я её крестила, ты права. Я жалела тебя. Но никто из вас не пожалел меня, когда обсуждал моего мёртвого ребёнка.

Она заплакала уже в голос, закрыв лицо руками.

— Пощадите. Умоляю, пощадите. Мы всё сделаем, всё исправим, мы…

Я посмотрела на них троих, стоящих передо мной на коленях. Вчера я ещё могла бы почувствовать укол жалости. Сегодня же я не испытывала ничего.

— Знаете, что самое интересное? — тихо сказала я. — Все эти годы я была с вами добра. По-настоящему. Без расчёта. И это никого не остановило. Значит, доброта моя была ошибкой. Значит, права была Аделина, когда вчера объясняла, что я хозяйка своим собачкам. Я вчера полдня об этом думала и пришла к выводу, что, пожалуй, стоит попробовать соответствовать этому образу. Идите прочь, и к полудню сдайте подарки главному казначею. Иначе вы окажетесь в темнице.

— Валенсия, я же столько лет была рядом. Заботилась.

— А я тебя восемнадцать лет кормила и подарками осыпала, чтобы ты меня называла бесплодной бабой. Я вчера считала свои долги перед тобой, Мирена. Считала, считала и пришла к выводу, что эти долги выплачены полностью. Вон.

Они поднялись. Медленно, цепляясь друг за друга. Аделина уходила последней. У самой двери она обернулась, из глаз у неё лились настоящие, не показные слёзы, и шёпотом, чтобы не услышал никто кроме меня, прошипела:

— Вы пожалеете об этом, ваше Величество. Пожалеете.

Я посмотрела на неё и улыбнулась. Впервые за это утро.

— Уже жалею, Аделина. Жалею, что пригрела таких змей на груди. Прощай.

Дверь закрылась.

Я постояла у кресла ещё с минуту, слушая удаляющиеся по коридору шаги, сдавленные. Потом я медленно опустилась обратно в кресло. Руки у меня всё-таки дрожали. Внутри, под корсетом, бешено колотилось сердце. А ещё где-то глубоко, в самой чёрной, самой некрасивой части меня, я чувствовала удовлетворение. Горькое, стыдное, настоящее. Как будто я двадцать лет носила в себе раскалённый уголь и вот наконец его выплюнула.

В дверь постучали. Я вздрогнула, поправила волосы и выпрямила спину.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Арлен.

— Мама, — медленно сказал он. — Я проснулся от того, что в коридоре плакала Аделина. Я только что встретил её у лестницы. Она была на себя не похожа.

Я сложила руки на коленях.

— Проходи, сынок. Присаживайся. Поговорим.

Он прикрыл за собой дверь, медленно прошёл к креслу, в котором ещё пять минут назад сидела Аделина. Сел. Посмотрел на меня внимательно.

Я рассказала ему всё без прикрас. Честно. Открыто. Горько. Сын слушал, не перебивая и не произнося ни слова.