Его дракон проснулся.

И он смотрел на Северина так, что я поняла. Ещё одно движение, ещё один жест, и в этом саду прольётся кровь.

Рейнар смотрел на Северина, и в его серых глазах не осталось ничего человеческого. Только дракон. Только бешеная, голодная ревность мужчины, который едва не потерял своё сокровище.

— Я убью тебя, если ещё раз увижу — произнёс он низким, вибрирующим голосом, от которого задрожали стёкла оранжереи.

Северин медленно поднялся с мраморного пола. Он не отряхнулся, не поправил одежду. Посмотрел на Рейнара долго, прямо, без страха. Мужчина выдержал этот тяжёлый взгляд и слегка склонил голову.

— Рад, что Вы встали на ноги.

Северин перевёл взгляд на меня. В его синих глазах мелькнула тень горькой, усталой улыбки. Без обиды. Без сожаления. Северин отвернулся и широким шагом вышел из зимнего сада, не оглядываясь.

Я осталась сидеть на скамье, прижав пальцы к губам. Сердце колотилось где-то в горле. Я не успела ни крикнуть, ни остановить, ни объяснить. Я медленно перевела взгляд на мужа.

У меня отнялась речь, я забыла все слова. Рейнар стоил в пяти шагах от меня. Он пришёл сюда без кресла. Впервые с момента отравления он ходил без опоры. Сам.

Я видела, как дрожат у него колени, как он едва держится на ногах. Но не падает, потому что внутри него проснулся зверь, который дал ему силы.

Я поднялась. Хотела шагнуть к нему, чтобы он не рухнул прямо здесь, среди камелий. Но Рейнар двинулся на меня первым.

Мужчина пересёк сад в три широких шага, которые дались ему с видимой болью. Подошёл ко мне вплотную. Я задрала голову, чтобы смотреть ему в лицо, и у меня перехватило дыхание. Он дышал тяжело. Серые глаза всё ещё были драконьими, с вертикальными зрачками.

Ревность плескалась в его глазах. Такая обжигающая, что у меня подогнулись ноги.

— Рей, — выдохнула я, подняв руки, чтобы удержать его за плечи. — Тебе нельзя…

Он не дал договорить. Наклонился, подхватил меня на руки. Одним движением, как делал сотни раз за двадцать лет. Я ахнула, вцепилась пальцами в его плечо.

— Рейнар, опусти меня. Ты упадёшь. Ты же…

— Молчи, Вали. Молчи, пока я способен держать себя в руках!

Его голос был хриплым и низким. Он произнёс слова сквозь зубы, уже шагая к выходу из сада. Я видела, как у него на виске бьётся жилка. Видела серебристую чешую, которая появлялась и исчезала. Он упрямо нёс меня к замку.

— Рейнар, ты себе навредишь, — я положила ладонь ему на щёку, пытаясь заглянуть в любимые глаза. — Рей, поставь меня на ноги, я пойду сама.

— Нет.

Одно слово. Короткое, резкое. И я замолчала. Потому что поняла, что спорить сейчас с ним бесполезно. Проснувшийся дракон не отпустит меня до тех пор, пока не почувствует, что я в безопасности и рядом. Что я полностью принадлежу ему. Каждой клеткой тела.

Он донёс меня до императорских покоев.

Стражники у двери вытянулись, увидев меня на руках у императора, и быстро отвели глаза. Рейнар толкнул дверь плечом. Прошёл к кровати, опустил меня на шёлковое покрывало. И только тогда, после того, как моя спина коснулась мягкой ткани, он позволил себе опереться рукой о столбик балдахина.

Его грудь тяжело поднималась и опадала. Ноги заметно дрожали. По вискам скатывались капли пота.

— Рей, — я попыталась подняться, чтобы усадить его на кровать. — Тебе нужно сесть. Ты перенапрягся.

— Нет, Вали.

Он перехватил мою руку и снова мягко, но непреклонно опустил меня обратно на подушки. А потом сам, цепляясь рукой за столбик, сел рядом. Близко. Так близко, что его бедро прижалось к моему. Он поднял обе ладони и обхватил ими моё лицо.

— Посмотри на меня, персик.

Это давнее, домашнее, забытое обращение ударило мне в грудь так, что я задохнулась. Я посмотрела на него. И увидела, как зрачки у него медленно, неохотно возвращаются к человеческой форме.

— Я едва не убил его, — прошептал он. — Я так приревновал тебя, моя девочка.

— Рей…

— Когда я увидела, как он тянется к твоим губам… Ты позволила ему тебя поцеловать!

Он замолчал. Закрыл глаза. Я видела, как у него дёрнулась жилка на виске.

— Я бы убил его, Валенсия. Я бы сжёг его прямо там, среди камелий.

— Он и не собирался меня целовать в губы, — тихо сказала я. — Он просто прощался. Он уезжает, Рей.

— Только поэтому он ещё жив.

Он открыл глаза. Посмотрел в моё лицо долго, жадно, впитывая каждую черту.

— Вали. Я должен сказать тебе всё. Сейчас. Потому что я больше не могу молчать. Ты мне запрещала, и я молчал, потому что ты просила. Но теперь я прошу тебя. Дай мне говорить. Не перебивай.

Я хотела отвернуться. Хотела встать и уйти, как уходила эти две недели. Потому что слушать его было слишком больно. Но его ладони лежали на моих щеках, и его большие пальцы гладили мою кожу с такой осторожной нежностью, будто он боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Я кивнула. У меня просто не осталось сил, чтобы возразить. Я устала бороться с собой. И со своими чувствами.

— Прости меня, Вали. Прости меня, мой персик.

Его голос дрогнул. У этого железного дракона, у этого императора, который ни перед кем не склонял головы, голос дрогнул, как у мальчишки.

— Прости меня за каждое слово, которое я сказал тебе за тем завтраком. Прости за руку, за синяки на твоих запястьях. За то, что я сказал про нашего сына, о котором не смел говорить вслух. За то, что посмел смотреть на другую женщину в твоём присутствии. За то, что ты плакала в этом замке одна, пока я был рядом и не мог тебя успокоить. И защитить. Я не прошу простить всё сразу, душа моя. Я прошу об одном. Позволь мне провести остаток жизни, доказывая, что я достоин тебя. Что я люблю тебя.

Я моргнула. По щекам покатились слёзы, и его большие пальцы тут же смахнули их.

— Я был не в своём уме, Вали. Это не оправдание. Я знаю. Но я должен сказать, чтобы ты услышала. Я не узнавал себя. Я раздражался на тебя без причины. Я избегал твоих прикосновений, потому что от них мне становилось физически плохо. Я не понимал, что со мной, и винил в этом тебя. Я уходил ночевать в свои покои, потому что в твоей постели я чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Я боялся, что причиню тебе боль во сне. Я думал, что перестаю тебя любить. Я ненавидел себя за это. А он подливал мне эту дрянь в чай. И шептал на ухо, что империи нужна истинная.

Он прижался лбом к моему лбу. Глядел серыми глазами в душу, заставляя дрожать от любви, безграничной любви к нему.

— Ты была моей истинной, Вали. Я чувствовал это с первого дня, как увидел тебя. Ещё до свадьбы.

— Рей, — выдохнула я.

— Позволь, Вали. Позволь только сегодня. Я не прошу тебя простить сразу. Я прошу только одного, родная, — провёл кончиками пальцев по щеке, по которой никак не переставали катиться слёзы.

— Что? — шепнула.

— Позволь любить тебя. Позволь целовать тебя.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как последняя стена внутри меня, та самая, за которой я прятала эти две недели всю свою боль, всю свою обиду, всю свою гордость, начинает крошиться.

Потому что он был моим. Был с первого дня, как я впервые увидела его на том балу. И останется моим до последнего вдоха.

Я могла злиться на него. Могла обижаться. Могла не разговаривать с ним и отводить глаза, когда он шептал моё имя. Но не любить его я не могла. Никогда не умела.

Я подняла руки и положила ладони на его щёки, так же, как он держал в своих моё лицо.

— Целуй, — прошептала я. — Целуй, как в первый раз.

И он поцеловал.

Сначала осторожно, будто проверял, не отстранюсь ли я. Его губы коснулись моих губ мягко, едва-едва. Потом настойчивее. И я почувствовала, как внутри у него рушится вся та выдержка, на которой он держался две недели. Вся ревность, весь страх, вся любовь, которую он не смел больше сдерживать.

Он целовал меня жадно. Властно. Так, как целуют женщину, которую едва не потеряли навсегда. Его язык прошёлся по моей нижней губе. Я почувствовала знакомый, родной вкус.