— Значит, он рядом, — сказал Северин. — Настолько близко, что узнает обо всём раньше, чем мы.

Я кивнула. Повернулась к купели.

— Арлен, вытащи отца. Переодень. Уложи в постель. Мне надо выйти.

— Мама, куда ты? — Арлен с тревогой заглянул мне в глаза.

— Подышать свежим воздухом. Мне нужно побыть одной, слишком много навалилось в последние дни.

Он посмотрел на меня тяжело. Потом на Северина. Северин едва заметно качнул головой, потом так же едва заметно кивнул.

— Куда ты пойдёшь, мам?

— К усыпальнице.

Арлен кивнул и отпустил мой локоть. Сын знал, как много значит для меня это место. Я ходила туда очень редко. Когда мне было совсем плохо. Невыносимо.

Северин подошёл ко мне и отвёл в сторону. Потом тихо, чтобы не услышал Арлен:

— Валенсия, если Вы не вернётесь через пятнадцать минут, я приду за Вами. Куда бы Вы ни ушли.

— Я вернусь.

Он чуть наклонил голову. Отступил. Я поймала ревнивый взгляд Рейнара, направленный в нашу сторону. В нём горел такой огонь, что я невольно вздрогнула. И отвернулась.

Я пошла в малую соседнюю комнатку, где у меня висело запасное платье, которое приносила Нея ещё вчера. Закрыла за собой дверь. Стянула мокрое платье через голову, бросила на пол. Обтёрлась сухим полотенцем. Заплела мокрые волосы в косу. Надела сухое платье. Сверху накинула длинный тёмный плащ с капюшоном, который всегда висел в этой комнате, потому что Рейнар не любил, когда я выходила в сад зимой без него.

Я застегнула плащ под подбородком. Натянула капюшон.

Вышла через боковую дверь покоев. На пороге меня проводил взглядом один из стражников.

Я спустилась по лестнице, вышла во внутренний двор, пересекла его по диагонали, не глядя по сторонам. Снег хрустел под подошвами. Я натянула капюшон ниже, защищаясь от холодного ветра. За двором начиналась старая часть замка, и здесь уже не было стражи.

Я вошла внутрь часовни. Пахло воском и холодным камнем. Свернула к лестнице и начала спускаться вниз к усыпальнице.

К моему мальчику, который лежал в маленьком каменном гробу, и к которому я так давно не приходила.

Усыпальница встретила меня тишиной и холодом камня.

Я спустилась по узкой винтовой лестнице, держась за перила, отполированные до блеска сотнями ладоней. Внизу горела одна-единственная маленькая лампадка у ниши с моим мальчиком. Она была зачарована и никогда не гасла. Как и моя надежда вновь родить малыша.

Сколько молитв я читала, сколько стояла на коленях, сколько настоев я пила. Но всё было бесполезно.

Я остановилась у маленького каменного гроба. Провела пальцами по резьбе на крышке. Положила ладонь на холодный камень и стояла так, не говоря ничего, не молясь, просто дыша.

И в этот момент сверху из часовни донеслись голоса.

Я замерла.

Усыпальница Аргендалов была устроена хитро. Свёкор когда-то показывал мне это по секрету. Каменный свод над ней работал как слуховая раковина, любой звук, произнесённый у бокового алтаря часовни, спускался вниз отчётливо и звонко. Поэтому сюда никогда не пускали даже служек, пока идёт служба. И поэтому сейчас я, прижавшись щекой к холодному столбу, слышала каждое слово, как будто говорившие стояли в двух шагах от меня.

Один голос был мне незнаком. А вот второй… Второй больно ударил в сердце ядовитой стрелой.

— Значит, храмовника мы упустили, — тихо произнёс незнакомый голос. — Он добежал до покоев.

— Не упустили. Он умер на полу, как собака. Я позаботился.

Голос дяди Гастона.

У меня подкосились колени. Я вцепилась в столб, чтобы не осесть на пол. Я не ошиблась. Я знала эти интонации двадцать лет. Эти его паузы между словами, эту лёгкую хрипотцу, эту привычку чуть растягивать конец фразы, будто обдумывая следующую. Это был он.

Мужчина, которого я знала с восемнадцати лет. Человек, который заменил мне отца, свёкра и учителя. Человек, который играл с Арленом. Который воспитывал его и учил сражаться.

Я знала, что нас ждёт предательство, но в сторону Гастона я бы не посмотрела с подозрением никогда. Я ему верила, как родному. Как Рейнару. Как Арлену. Как себе самой.

Он всегда, абсолютно всегда был рядом. Когда я вышла замуж. Когда Арлен плакал ночами. Когда он совершил первый оборот.

— Он успел что-нибудь сказать? — второй голос.

— Нет. Доза была рассчитана точно. Он бы не смог.

Короткий смешок в темноте наверху. Довольный.

— Ваши дозировки, Гастон, это отдельное искусство. Бьют точно и метко.

— Больше двадцати лет тренировок, мой друг. Я довёл рецептуру яда до того, что могу рассчитать смерть до четверти часа. Рейнар бы через две недели угас бы сам, без всякого клинка. И без всяких следов, ведь после смерти яд растворяется.

— Тогда зачем Вы напали на него?

— Надоело ждать. Он слишком сильно сопротивлялся. Его чувства к Валенсии оказались слишком сильными, из-за этого он цеплялся за жизнь. Но я не знал, что мальчишка вернёт мать во дворец. Это всё, конечно, меняет дело. Но, с другой стороны, избавимся от них разом. И от призванной овцы тоже. Она только спутала нам все карты.

— И какой план?

— План прежний. С небольшими изменениями. Рейнар при смерти, сам не может передвигаться. Если он окрепнет, нам его не взять. Значит, не дадим окрепнуть. Сегодня вечером в его бульон или чай попадёт новая доза яда. Я до сих пор ума не приложу, как она смогла вывести яд из его организма. Я знаю, что противоядия нет.

— Как яд попадёт в еду, если они никого не пускают в покои?

— Нея. Новая камеристка.

У меня потемнело в глазах. Мне не хотелось верить, что эта милая и скромная девушка предала меня.

— Свеженькая, девочка, — продолжал Гастон с самодовольством. — Три недели в замке. Её мать-вдова живёт в маленьком доме в нижнем городе. Мать очень тяжело болеет, лекарства стоят дорого, а семья потеряла кормильца в прошлом году. Я был так любезен, что прислал ей лекаря от себя. И поговорил с девочкой о том, как важно помогать хорошему человеку. Девочка умная. Она понимает, что если мама умрёт, ей одной придётся заботиться о маленьких братьях.

— Она согласилась?

— Она не отказалась. Убежала в слезах, но я знаю, что она всё сделает правильно.

— А императрица?

— Императрица в тот же вечер получит от Светланы. В записке будет просьба срочно встретиться в южной галерее, где девочка якобы хочет рассказать ей что-то важное про Арлена, которому грозит страшная опасность. Валенсия души не чает в этом безродном щенке. Валенсия побежит. В галерее её встретят двое. Быстро, без шума. Тело опустят в старый колодец у восточной стены, который не чистили крайне давно.

— А мальчишка?

— А мальчишка случайно оступится на лестнице, пока будет бежать из покоев отца, чтобы позвать на помощь. Император умер от остановки сердца, сын от горя упал с лестницы, а императрица пропала.

— И остаётся герцог Вайре, который берёт империю в свои руки в час бедствия.

— Именно, — голос Гастона стал пафосным.

— А что с призванной?

— Избавимся. Этот осёл промахнулся. Нам нужна была девчонка, которая бы соблазнила императора, взошла на трон и согласилась править, направляемая нашими руками. Но эта овца только и может, что плакать и забиваться в углы.

Тишина.Потом второй голос произнёс, задумчиво:

— Двадцать лет, Гастон. Двадцать лет Вы ждали.

— Всю жизнь. Аргендалы слишком долго сидели на этом троне. Пятый век.

Я стояла в темноте усыпальницы, прижавшись щекой к холодному камню. Я не плакала. Я не могла плакать. Я пыталась принять эту новую реальность, в которой человек, которому мы верили, оказался предателем.

— Уходим, — произнёс второй голос. — Нас не должны видеть вместе.

— Идите первым. Я задержусь, помолюсь у гроба свёкра.

Я услышала шаги. Одни шаги ушли в сторону бокового выхода. Вторые прошли к дальнему алтарю, и я услышала, как дядя Гастон опустился на колени. Он молился. По-настоящему. Я слышала бормотание.