Я тихо застонала ему в губы.

Как я скучала. По нему. По его вкусу. По его телу на моём.

Он вздрогнул. Обхватил рукой мой затылок, зарылся пальцами в волосы, второй рукой обнял за талию и прижал к себе.

— Вали, — хрипло шептал он между поцелуями. — Моя Вали. Моя маленькая. Моя единственная. Никому не отдам, слышишь?

Он целовал мой подбородок. Мою шею. Родинку у ключицы, которую знал наизусть. Я задрожала всем телом, когда его губы коснулись этой точки.

— Рей, — я обхватила его плечи, цепляясь за рубашку. — Рей, ты слаб. Тебе нельзя напрягаться. Ты не должен…

— Я должен.

Он отстранился на мгновение, и я увидела в его глазах такой огонь, что забыла, как дышать.

— Я столько ночей думал, что умру, так и не коснувшись тебя снова, Вали. Не запрещай. Не сейчас.

Я закусила губу и покачала головой. Не запрещать. Я и не хотела запрещать.

Его пальцы нашли шнуровку на моём платье. Он развязывал её медленно. Очень медленно. Так, будто не столько раздевал меня, сколько разворачивал драгоценный подарок, который боялся повредить.

Поцелуй в ключицу.

Поцелуй в ямочку между ключицами.

Поцелуй туда, где медленно билось моё сердце.

Поцелуй в плечо, когда ткань соскользнула вниз.

Я дрожала. Я двадцать лет знала его руки, его губы, его дыхание, но сейчас всё было иначе. Сейчас всё было как в первый раз. Как тогда, восемнадцатилетней девочкой, я лежала на огромной императорской кровати в нашу брачную ночь, а он склонялся надо мной и шептал, что будет самым нежным на свете.

Платье соскользнуло до пояса. Он смотрел на меня так, будто не видел годами. Хотя видел каждое утро, каждую ночь, сотни, тысячи раз.

— Моя, — шептал он, касаясь губами кожи между грудями. — Моя, Вали. Прости меня. Прости меня, душа моя.

— Молчи, — я обхватила ладонями его лицо и приподняла, заставляя посмотреть в глаза. — Молчи, Рей. Теперь я говорю. Я люблю тебя. Я любила тебя все эти недели, даже когда проклинала. Я любила тебя, когда уезжала. Я любила тебя, когда кормила с ложечки и не смотрела в глаза. Я не умею тебя не любить, глупый мой.

Он зажмурился. Я увидела, как у него по щеке скатилась одинокая слеза, и тут же прижалась к ней губами, слизывая.

— Вали… Моя хрупкая, любимая Вали.

— Тише. Тише, родной.

Я сама потянула его рубашку через голову. Осторожно, боясь потревожить заживающую рану на груди. Провела пальцами по розовому рубцу, который остался от клинка. Наклонилась и прижалась к этому рубцу губами. Он вздрогнул всем телом.

— Я так боялась тебя потерять, Рей, — шептала я в его кожу. — Так боялась. Когда ты перестал дышать в ту ночь, я чуть не умерла вместе с тобой.

Он запрокинул голову, зажмурился, и его пальцы сжались на моих плечах.

Платье скользнуло на пол шёлковой лужицей. Он уложил меня на подушки, лёг рядом, навис надо мной, опершись на локоть. Его вторая рука скользила по моему телу так, будто заново хотела узнать наизусть каждый изгиб. От виска к щеке, от щеки к шее, от шеи к плечу, от плеча к груди, от груди к талии, от талии к бедру.

Он прикасался крайне осторожно, бережно и без спешки. Как будто у нас была целая вечность впереди. А, может быть, так и было. И только от нас зависело, сможем ли мы сохранить эти чувства.

— Вали, — шептал он, уткнувшись носом в мою шею, туда, где сходились ключицы.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В серых глазах плескалось столько любви, что у меня сжалось всё внутри.

— Моя жена, — прошептал он.

— Твоя, — ответила я.

Он целовал меня бесконечно. Каждую родинку, которую помнил. И находил новые, которые тоже целовал, будто знакомясь с ними впервые. Губы у него были тёплые, чуть дрожащие от сдерживаемой страсти.

А я плавилась. Я таяла под его руками, под его губами, от его шёпота. Двадцать лет страсти, горечи этих недель, слёз, потерь и ожидания сплелись во что-то такое острое, такое нежное, что я не находила этому названия.

Он двинулся медленно. Осторожно. Так, будто боялся причинить боль. И замер, прижавшись лбом к моему лбу, задыхаясь.

— Вали, — шептал он. — Вали, Вали, Вали…

Будто молитву читал. Я обхватила его лицо ладонями.

— Я здесь. Я с тобой. Я твоя. Не отпускай больше меня. Никогда.

Мы двигались медленно. Почти не отрываясь друг от друга. Его дыхание смешивалось с моим. Его рука держала мою. Пальцы были переплетены на подушке над моей головой. Он смотрел мне в глаза не отрываясь, и я смотрела в ответ. Я растворялась в нём. В его взгляде. Я купалась в его любви. В любви, которая не знала границ.

Это было как прощение, которое говорили не словами, а каждым вдохом и движением тел. Это было как возвращение домой после долгой зимы. Тоска. Любовь. Страсть. Боль. Все эти чувства были в каждом прикосновении.

Когда волна накрыла меня, я тихо вскрикнула в его плечо. Я прикусила его кожу. Он опустился рядом, тяжело дыша.

Потом мы долго лежали, не двигаясь.

Его голова была у меня на груди. Я гладила его по волосам, по затылку, по шее. Он дышал ровно, глубоко, всё ещё чуть запыхавшись.

— Вали, — прошептал он через какое-то время, не поднимая головы.

— Что, родной? — мой голос был сорван от стонов.

— Спасибо.

Я улыбнулась и лениво провела пальцами по его затылку.

— За что, глупый?

— За то, что ты вернулась. За то, что ты не дала мне умереть, даже когда у тебя было основание позволить мне уйти к богам.

Я засмеялась тихо, сквозь слёзы, которые снова полились по вискам. Как же сильно я его любила.

— Глупый, — вновь повторила я. — Я же тебе сказала, родной. Я просто не умею не любить тебя.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была такая счастливая, такая безграничная нежность, что у меня снова всё сжалось в груди.

И в этот момент моё правое запястье запылало. Я ахнула, приподнялась на локте. Рейнар вскинулся, мгновенно напрягшись.

— Что? Тебе больно? Я был неосторожен?

Я смотрела на своё запястье.

На белой коже, там, где ещё месяц назад темнели следы от его пальцев, медленно проступал рисунок. Тонкий, серебристый, мерцающий, как чешуя дракона в полуденном свете. Рисунок был живой. Он мерцал в такт ударам моего сердца.

Рейнар замер.

Потом медленно, очень медленно поднял свою правую руку.

На его запястье проступал тот же рисунок. Зеркальный. Серебристо-чёрный, чуть крупнее, с теми же двумя крыльями вокруг того же пламени.

Мы смотрели на наши запястья. На проступающие метки, которых не было двадцать лет. Которые двадцать лет спали, пока зверь внутри моего мужа боролся с ядом, а моя любовь была единственным, что держало его в этом мире.

— Вали, — выдохнул Рейнар.

— Я вижу, — прошептала я счастливо, сорвавшимся голосом.

Он поднёс моё запястье к губам. Прижался к метке. Я видела, как у него дрожат плечи. Его трясло от счастья. Он вновь и вновь целовал метку. Тёрся о неё щекой и носом. Жмурил глаза.

Я приподнялась, обхватила его лицо ладонями, притянула к себе. Начала покрывать поцелуями щёки, скулы, нос, брови и глаза.

— Истинные, — прошептала я ему в губы.

— Истинные, — повторил он. — Всегда были, Вали. Я знал. Я чувствовал.

Я опустила голову ему на плечо. Он обнял меня обеими руками, прижал так крепко, что я услышала, как у него часто и рвано бьётся сердце. Сердце, которое было моим. Которое билось лишь для меня.

А мы лежали под тяжёлым одеялом в покоях императора, сплетя пальцы, и на наших запястьях мерцали серебряные метки, которые опоздали на двадцать лет, но всё же пришли.

— Вали, — тихо позвал он.

— М?

— Теперь я тебя никуда не отпущу. Никогда. Никуда.

Я улыбнулась ему в плечо.

— А я никуда и не собираюсь, глупый.

Он поцеловал меня в макушку и зарылся носом в мои волосы.

И мы уснули. Впервые за очень долгое время, заснули вдвоём.

Северин остался в замке ещё на три дня после того, как Рейнар впервые встал на ноги без опоры.