Она не отвечает на мой шипящий призыв, и что-то сжимается у меня в груди. — Корво.

Черт.

Черт.

— Катарина, — рявкаю я. — Вставай, мать твою.

Медленно её голова поворачивается ко мне. Глаза едва-едва приоткрываются. — Джио.

Моя голова поворачивается к двери, что-то переворачивается в моей груди от тихого, хриплого шепота.

Она лжет. Точно лжет.

Но если она не...

Я поворачиваю голову в ее сторону, когда она что-то бормочет. — Что?

Ее пальцы сжимаются, и я напрягаюсь, натягивая цепочку, чтобы услышать ее, мысли роятся в моей собственной голове, когда я наклоняюсь, чтобы послушать.

— Р...оза.

Мое сердце замирает в груди от невнятного слова, которое я ждал услышать из ее уст все то время, что мы были заперты здесь, в компании только друг друга. — Что ты сказала?

Потрескавшиеся губы приоткрываются, и я пытаюсь вытянуть пальцы, чтобы дотянуться до сваленных в кучу бутылок с водой, но они слишком далеко.

— Ради всего святого, Кэт. Где Роза?

Она сглатывает, и это звучит чертовски болезненно. Нелепое, иррациональное чувство вины опускается низко и тяжело в моем животе, когда глубокие карие глаза Кэт смотрят куда-то поверх моего плеча. — Роза... она...,

Все мое тело замирает. — Роза. Роза — она что?

Но ее глаза снова закрываются. В отчаянии я дергаю головой между ней и дверью.

За последние четыре дня я впервые был так близок к тому, чтобы услышать что-либо о своей сестре. Это то, чего я ждал. Был готов ждать столько, сколько, черт возьми, потребуется, чтобы получить какие-то ответы от женщины, лежащей передо мной.

Но если она права… если она умирает...

Я взвешиваю потенциальные последствия того, что собираюсь сделать.

И я принимаю решение.

— Лео. — Я выкрикиваю его имя, звук эхом отражается от стен. — Иди сюда!

Проходит минута, шестьдесят секунд, пока я наблюдаю за крошечным движением ее груди, прежде чем дверь открывается со скрежетом ржавых петель.

Появляется лицо в маске, и я машу рукой Джонно. — Мы закончили. Бери ключи сейчас же.

Лицо исчезает, и дверной проем заполняет Лео. Он сжимает в руке маску. Лицо моего силовика искажается, когда он смотрит на Катарину. — Она тебе рассказала?

— Пока нет, — мрачно отвечаю я. — Но она собиралась и сделает это. Я ничего не узнаю, если она, блядь, мертва, Лео.

Мой силовик усмехается. — Дай ей умереть, Джио. Она, блядь, этого заслуживает.

Я поворачиваю к нему голову, вижу, как расправлены его плечи, как горит его лицо. У него на скуле глубокий порез, которого не было, когда я видел его в последний раз.

Он похоронил ее в земле. Живую.

И он оставил ее умирать.

— Я сказал принести гребаные ключи. Сейчас же.

Нам с ним нужно кое-что обсудить. Низкий гул гнева подчеркивает мои слова, и Лео отворачивает голову от распростертой Катарины, чтобы посмотреть на меня.

Он колеблется.

Колеблется, блядь.

Но Джонно проходит мимо него, его руки нащупывают связку ключей от оков, которые обвивают наши лодыжки, и он протягивает их мне.

Сначала я освобождаю себя, вставляя ключ в замок, поворачиваю, и ремень с щелчком раскрывается, падая на пол. Встаю на колени, тянусь, разминая затёкшие мышцы после стольких часов в одной позе.

А затем я пробираюсь по грязному полу, чтобы дотянуться до нее, колеблясь всего секунду, прежде чем подхватить ее на руки. Катарина Корво кажется на удивление хрупкой в моих руках, как будто сила, которую она демонстрирует миру, исходит исключительно изнутри.

Поворачивая ключ, я нетерпеливо срываю цепочку с ее лодыжки и беру бутылку воды, прежде чем подсунуть руку ей под голову. Грязные бронзовые пряди рассыпаются по моим коленям, когда я поддерживаю ее, изучая пунцовый румянец, выступающий высоко на ее острых скулах.

Ее шея теплая на ощупь, как и лоб. Не слишком горячая, но в этой чертовой комнате чертовски холодно. Ее глаза не открываются.

Низкий стон вырывается из глубины ее горла, когда я приподнимаю ее подбородок и заставляю открыть рот, поднося воду к ее приоткрытым губам.

— Пей, — хрипло требую я. — Будь ты проклята, Ворона. Пей.

Раздражение борется в моей груди с иррациональным страхом, впиваясь в меня холодными, острыми когтями. Она так неподвижна. Я никогда не видел ее такой. Уязвимая, ее податливое тело прижимается ко мне.

И это больше, чем что-либо другое, убеждает меня в том, что она не лжет.

Она делает маленький глоток, потом еще один, глотая воду, пока я не убираю ее.

А потом она всхлипывает.

В ее устах это звучит неправильно. Катарина Корво не должна хныкать.

Позади меня Лео неловко переминается с ноги на ногу. От неожиданного гнева у меня выпрямляется спина, когда слова Кэт всплывают на поверхность моих мыслей.

Я не крикунья.

Он вырыл могилу и похоронил ее в ней, и она не закричала.

Вот уже четыре дня я сижу напротив нее в сырых камерах под домом Фаско без еды, дразня ее водой, и она не кричит. Не умоляет. Не сломалась.

Я пристально смотрю ей в лицо.

Ей следовало сказать мне раньше. Следовало сказать, что она больна.

Ранена. Из-за моих гребаных парней.

Я бы никогда не осуществил этот гребаный план, если бы знал. Или, может быть, осуществил бы. Гнев, который раздирал мою душу в течение нескольких дней, нет, недель — это не мелочь. Это требовательный зверь. Он хочет гребаной крови, и боли, и возмездия за Розу и Николетту. Я хотел, чтобы Катарина Корво почувствовала это, почувствовала хоть немного агонии, которая преследует меня каждое гребаное мгновение.

Но после того, как я провел четыре дня, наблюдая за ней, молчаливой и страдающей, я… я больше не знаю, чего он хочет.

— Что ты собираешься с ней делать? — Спрашивает Лео, и я медленно поворачиваю голову.

— Не задавай мне гребаных вопросов. — Мой голос подобен ледяному хлысту, и Лео отшатывается, его глаза перемещаются между мной и девушкой, которую я осторожно держу на руках. — Ты думал, я не узнаю, Лео?

Он сглатывает. — Я думал, ты будешь чертовски доволен...

— Я не отдавал подобных приказов. — Мой голос ровный. — Я потратил немного времени на себя, и ты воспользовался этим, Лео. И это не последний разговор на эту тему.

Пока я сидел взаперти в своей квартире, вливая в себя столько водки, что у меня буквально начинало двоиться в глазах, балансируя на грани отравления, скорбя по своей семье, Лео решил, что может вершить правосудие от моего имени.

Такое правосудие, о котором я бы никогда не попросил.

Потому что я знаю, каково это — закопать кого-то в землю. Уйти, представляя их в земле под собой, царапающихся, задыхающихся, умоляющих, вопящих о пощаде, которой не будет.

Я не крикунья.

— Они убили Никки, — рычит он. — Убили Розу. Тебя это вообще, блядь, волнует, Джио?

Я останавливаюсь, мои пальцы впиваются в кожу Катарины. Лео делает шаг назад, когда я поворачиваюсь к нему.

— Будь благодарен, Лео, — тихо говорю я. — Потому что, если бы я не держал ее прямо сейчас, то свернул бы тебе шею своими руками.

Его лицо теряет то немногое, что на нем еще оставалось. Он знает меня, знает с тех пор, как мы были детьми, и он знает, когда я говорю правду.

Он больше ничего не говорит, когда я выхожу. Джонно держит дверь открытой, молчаливый и бледный, когда я с кивком прохожу мимо него, и засовывает мой телефон мне в карман.

Интересно, будет ли там что-нибудь от моих родителей. Возможно, сообщение. Пропущенные звонки. Голосовые сообщения с вопросами, которые вызывают беспокойство из-за отсутствия ответа.

Я знаю, что этого не произойдет.

Мои мать и отец уже не в том состоянии, чтобы беспокоиться о чем-либо. Настолько, что они еще даже не знают о Розе.

Остановившись, я поворачиваюсь к Джонно. — Еще какие-нибудь мои приказы были нарушены?