Я хочу знать, что вызывает эти тени в ее глазах. Они были там слишком долго, чтобы я мог поверить, что причиной их является только ее нынешняя ситуация. Но я терпеливый человек. И я знаю по опыту, что у хорошо оттраханной Катарины гораздо больше шансов раскрыться, чем у разъяренной львицы, которая сейчас шипит на меня.

Моя рубашка натягивается на животе, когда она крутит ее в руках, дергая. — Мы проговорили весь чертов вечер, Данте. Нам больше не о чем разговаривать.

— Я не согласен. — Я наклоняюсь, чтобы опустить ее, хватаю за запястья и удерживаю их на месте на случай, если она воспримет мое предыдущее приглашение к драке буквально. — Я думаю, что ты избегала оставаться со мной наедине, principessa, и я устал от этого.

— Избегала тебя? — Ее карие глаза сверкают на меня. — Я не могу, черт возьми, избавиться от тебя!

Мне могло бы быть больно. Если бы она не отвела от меня взгляд.

Мои губы почти растягиваются в улыбке.

Она не может лгать мне в лицо.

Я жду мгновение, прежде чем заговорить, не желая срываться. Я здесь не для того, чтобы спорить. Хотя я бы предпочёл тысячу ссор с ней, чем хоть одну ночь с кем-то другим.

Каждый. Чертов. Раз.

— На этот раз ты меня не прогонишь, tentazione. Устраивай свои чертовы истерики, сколько хочешь. Они все закончаться одинаково. — Мой голос сочится обещанием, когда я сжимаю в руке темно-зеленый шелк ее рубашки.

У Кэт перехватывает дыхание, когда я дергаю ее вверх и через ее голову, удерживая ее запястья вместе. Она сердито смотрит на меня. — Отпусти мои руки, или я откушу твой член, когда он в следующий раз приблизится ко мне.

Я ненадолго отпускаю ее, чтобы стянуть рубашку с ее запястий, упиваясь просторами ее обнаженной золотистой кожи хищными глазами.

— Нет, ты бы этого не сделала. Ты бы слишком скучала по нему, principessa. И я знал, что на тебе нет гребаного нижнего белья под этой рубашкой.

Прошло слишком много времени с тех пор, как я ощущал ее в последний раз.

И она нужна мне. Наши взгляды встречаются, прежде чем я толчком руки заставляю ее повернуться. В кои-то веки она делает, как я прошу, прижимаясь обнаженной грудью к стене и закидывая руки за голову.

Может быть, ей это нужно так же сильно, как и мне.

Маленькая шалунья прижимается ко мне своей обтянутой кожей попкой, потираясь ею прямо о мой твердеющий член. — Может быть, я знала, что ты знаешь.

Не сомневаюсь. Иногда кажется, что каждое ее чертово движение рассчитано на эффект. Даже гребаный Фаско не мог оторвать от нее глаз сегодня вечером, и одна мысль о том, что этот засранец находится где-то рядом с Кэт, бесит меня настолько, что я наклоняюсь вперед и впиваюсь зубами в мягкое место, где ее шея переходит в плечи. Не сильно, но достаточно, чтобы оставить след.

Она пытается отстраниться, когда я запрокидываю голову, чтобы с первобытным удовлетворением взглянуть на покрасневшую кожу. — Господи Иисусе, В'Ареццо. Я, блядь, не бургер чтобы меня кусать.

Я высвобождаю одну руку, чтобы расстегнуть пуговицы на своей рубашке, и она вздыхает, когда я прижимаюсь к ней, моя обнаженная грудь прижимается к ее спине. Медленно я наклоняюсь и прижимаюсь губами к отметине, которую оставил зубами. Мой язык проводит по ней, и она дрожит.

— Не двигайся, — шепчу я.

— А что ты будешь делать, если я этого не сделаю?

Я провожу рукой по изгибу ее спины и перекидываю бронзовые кудри через плечо, обнажая позвоночник. — Попробуй и узнаешь.

Она бросает на меня горячий взгляд через плечо. Вздыхает, когда я поднимаю руки, чтобы обхватить ее груди, прохладные после прижатия к стене. Я массирую их пальцами, проводя по напрягшимся соскам, когда ее голова опускается, чтобы опереться о плитку. — Вот и все. Тебе нужно расслабиться ради меня, principessa. Ты ощущаешься как гребаный рай в моих руках. Позволь мне дать тебе то, что тебе нужно.

Дыхание Кэт становится глубже под моими прикосновениями, чуть более хриплым. Я перекручиваю её соски, дразня их, и её низкий стон вызывает у меня самодовольную ухмылку.

В следующий раз я принесу зажимы.

Или наручники. Мне, черт возьми, нравится мысль о том, чтобы связать её.

Мои губы покрывают нежными поцелуями ее плечи и спускаются по нежным изгибам позвоночника, в то время как мои руки опускаются к верху ее кожаных брюк, расстегивая пуговицу. — Держи руки там, где они есть.

Я медленно разворачиваю ее.

Катарина Корво не так с кем спешат. Ее нужно смаковать, как гребаное выдержанное вино, которое, как ты знаешь, у тебя никогда не будет шанса попробовать снова. На мой взгляд, наши последние встречи заканчивались слишком быстро.

Я поднимаю взгляд, засовывая пальцы под кожу её брюк и ловлю её взгляд через плечо. В её глазах… в них что-то новое. Чего я раньше не видел.

— Ты словно ужин готовишь, Данте. Давай уже.

Ее хриплый голос, проникает в мои чувства, и я только ухмыляюсь ей. — Я готовлю ужин из тебя.

Я стягиваю кожаную ткань, открывая ее своему взору, и не могу сдержать стон, звучащий глубоко в моей груди. Крошечный лоскуток темно-фиолетового кружева, который она выбрала, нисколько не скрывает ее от меня, только облегает каждый изгиб и делает ее желание еще более очевидным.

У Кэт перехватывает дыхание, когда я провожу пальцем по материалу. — Я знал, что ты будешь мокрой для меня, Катарина.

— Так чертовски уверен в себе.

Но ее отрывистые слова мимолетны, унесены волной жара, от которой блестят ее глаза.

Оно только растет, когда я просовываю палец внутрь, проверяя ограниченность кружева, прикрывающего ее вход, прежде чем взять в руку ее нижнее белье и потянуть вверх, натягивая его вокруг нее.

Кэт ругается, низко и яростно, когда ее заставляют подняться на цыпочки, ее кожаные штаны все еще обернуты вокруг колен. И я впитываю это, каждый звук и вздох, нуждаясь владеть каждой гребаной частичкой ее: ее гневом, ее страстью, ее гребаным удовольствием. Ее ноги начинают дрожать, когда я неохотно позволяю ей опуститься.

Мой голос понижается. — Я куплю тебе еще.

— Что...

Это единственное извинение, которое я могу принести, когда хватаю кружево и срываю его с ее тела, разрывая хрупкую паутинку и оставляя красные следы в моем нетерпении добраться до нее. Схватив ее за бедра, я побуждаю ее сделать шаг назад ко мне, толкая между ее плеч, пока она не согнется почти вдвое, упираясь руками в стену, и мне откроется идеальный, блядь, обзор.

— Merda. — Мой собственный голос кажется опасно близким к дрожи. — У тебя киска, которой стоит поклоняться, Кэт.

— Что ж, продолжай в том же духе.

От этих самодовольных, задыхающихся слов я шлепаю рукой по ее киске, наслаждаясь тем, как выгибается ее позвоночник и дрожат ноги. — О, тебе это нравится.

Поэтому я делаю это снова. И снова, пока она не начинает стонать, ее киска пропитала всю мою руку и позволила легко войти, когда я просовываю в нее два пальца, сгибая их, пока не касаюсь того мягкого, изысканного местечка внутри нее, которое заставляет ее вскрикивать. Потирая его снова и снова.

— Возможно, мне следует заставить тебя умолять, — размышляю я вслух, и она с отчаянием откидывает руку назад, пытаясь ударить в воздух, но промахивается мимо меня.

— Может, ты просто сам не справляешься, — бросает она, и эта смесь жара и насмешки взрывается во мне, поднимаясь вверх по горлу, пока я не начинаю задыхаться от желания.

Слова слетают с моих губ. — Ti amo.

Ее короткое, прерывистое дыхание сбивается, а затем и вовсе прекращается. — Данте...

— Но ведь ты и так это знала. Не так ли?

Видит Бог, я уже пытался сказать ей об этом раньше.

Кэт пытается отстраниться от меня, и я обхватываю ее правой рукой за талию, чтобы остановить движение, не дать ей увеличить расстояние между нами.

Она влажная, горячая и затаившая дыхание под моей хваткой, мои пальцы все еще погружены в ее киску, и мы оба неподвижны.