И с этой простой, тихой, не из тех, что выписывают в политехникумах на плакаты, мужицкой мыслью Дядя Жора отдал тыковку Ахмеду, чтоб тот налил ещё немного, — и стал слушать, как тихо потрескивает костёр.
Глава 15. Изумруд богини Иссиды
В которой главный герой обменивается с атлантом по правилам Атлантиды — изоленту, плоскогубцы и берцы сорок шестого размера на шкуры и громадный изумруд из головы атлантической богини, по случаю вспоминая, что за двадцать пять лет не подарил Тамаре ни одной ювелирной вещи.
Дядя Жора потом, когда лежал на шкурах и пытался заснуть, никак не мог уложить услышанное в голове.
Огонь в костре прогорел до углей. Ахмед, по своему ритуалу, скрылся куда-то в дыру и сказал, что пойдёт «прошастать по округе» — он, объяснил Жека, ночью спать вообще не любит, ходит, караулит, иногда добывает. Жека, помешав в углях, разлёгся на шкуре по ту сторону костра и почти сразу засопел.
А Дядя Жора лежал. И не спал.
На каменном выступе у дальней стены белел череп саблезубого тигра, и в темноте, в свете последних углей, его клыки казались живыми. Над пещерой, где-то снаружи, в чёрном лесу, изредка раздавались тяжёлые шаги — кто-то проходил, кто-то фыркал, кто-то вдалеке протрубил низко, нечеловечески. Лизка, подумал Дядя Жора. Лизка такого хозяина бы не одобрил. Лизка с ним такого хозяина бы не разделил.
Он думал о Тамаре. Думал о том, что у его Тамары в Глухове сейчас, может быть, ровно то же самое октябрьское утро, что обычно. Что сейчас она встаёт, ставит чайник, идёт во двор кормить кур. Что у её матери, может, простуда, и Тамара возьмёт у соседки малиновое варенье. Что у Лизки, по уму, должна давно кончиться вся каша в миске, потому что Дяди Жоры не было — он знал — уже один день; может, и больше, время тут шло как-то иначе. Что у Городецкого на Банковой Жора отчётливо предчувствовал, висит сейчас в углу коридора прозрачный жильчик в сюртуке с цепочкой и шепчет что-то непечатное в спину профессору, который читает за столом. Что профессор не слышит. Что Жора больше не слышит. Что — никто.
И ещё он думал о Жекиных словах. Что Земля у каждого — своя. Что у его Земли, по показаниям атланта, ничего не утонет. Что Тамара у него останется. Что Лизка не сгорит. Что Жорка Коваленко родится у себя и встретит Тому Сидоренко у себя на школьном вечере. И пойдёт за неё, в две тысячи двадцатом, серебряный, скажем, юбилей, и они, может, ещё съездят на море.
«Хорошо, — медленно подумал Дядя Жора. — Хорошо. У меня-то, выходит, всё своим чередом. Только меня там сейчас нет. Только меня — здесь».
И с этой почти умиротворённой мыслью он наконец уснул.
* * *
Под утро ему приснилась Тамара.
Тамара во сне стояла у плиты в Глухове, что-то помешивала в кастрюле, повернулась, увидела его. И сказала — таким же простым, ровным, чуть усталым голосом, каким всегда говорила: «Жора. Ну где ж ты ходишь, Жора. Я ужин сварила». А он хотел сказать ей, что не ходит он, что его сюда занесло, что он в первобытной пещере, что ужин уже ел оленьим плечом, — но во сне рта у него не было. Он стоял и смотрел. И Тамара, поняв что-то по его лицу, опустила половник и тихо, очень по-домашнему добавила: «Ладно, Жора. Ладно. Будет — приходи. Я никуда не денусь».
И от этой её фразы, и от слова «приходи», и от того, что она не делась никуда, — у Дяди Жоры, спящего на шкурах в первобытной пещере под Чумацким Путём, потеплело в груди.
И эта теплота держалась с ним до самого утра.
Утро в первобытной пещере наступает не так, как утро в борщаговской хрущёвке. В хрущёвке оно наступает с холодильника, который вдруг ровно загудел в коридоре, и с того, как в доме напротив открыли форточку. А тут утро наступило с того, что Ахмед, со своими двумя с половиной метрами, шумно ввалился в пещеру через нижнюю дыру, тяжело сел у входа на корточки и положил на пол что-то длинное, влажное и серебристое, в полтора Жориных роста.
Жека уже сидел у обновлённого костра и разделывал на каменной плите вчерашние остатки оленины. Дядя Жора, проснувшись, не сразу понял, где он. Стенки каменные, костёр, череп саблезубого тигра напротив — вспомнил. Сел.
—С добрым утречком, — сказал Жека, не оборачиваясь. — Ахмед нам сегодня тут осетра приволок. С пяти утра ходил. Полтора метра, не меньше.
—Метр шестьдесят, — гордо уточнил Ахмед. — Я измерил. Старый осётр был. Хитрый. Я его за хвост поймал.
—За хвост? — недоверчиво переспросил Дядя Жора, разглядывая лежащую у входа гигантскую рыбу. — Это как — за хвост?
—А так, — Ахмед показал ладонью, как голой рукой ухватывает рыбу за хвост. — Я в воде стоял. По пояс. Долго. Тихо. Он подплыл, мокнуть. Я его — хвать. И на берег.
—На обед уха, — заключил Жека. — Сейчас Ахмед очухается, и пойдём вчетвером — то есть втроём, ты Жора с нами тоже пойдёшь — на отмель. Там у нас остроги стоят. Возьмём ещё пару, помельче, на жарёху. А пока — завтрак.
* * *
После завтрака — а ели они вчерашнюю оленину, оставшуюся в углях, с горячими сухими корнями, которые Жека достал из-под камня (он их там томил всю ночь), и запивали всё это слабенькой холодной брагой, кисловатой и приятной, — Дядя Жора решился.
—Жека, — сказал он. — Ахмед. У меня к вам разговор. По-деловому.
—Слушаем, — кивнул Жека.
—Я тут у вас, по вашим словам, не на постоянку, — медленно начал Дядя Жора. — Может, через час меня заберут, может, через сутки. Не знаю. У меня с этим проклятием новые правила, я ещё не освоился. Но если, не дай Бог, я тут ещё неделю провисну — мне без вас тут не выжить, я понимаю. Вы меня приютили, накормили, и Жека рассказал такое, что в голове ещё долго будет крутиться. Я вас должен отблагодарить. По мужицким правилам. Не за чай и оленину — за то, что меня вообще услышали, а не съели. Не каждый бы.
—Да ты не дури, Жора, — нахмурился Жека. — У нас тут с этим строго. Гость — это гость. Это даже Ахмед знает.
—Это я знаю, — кивнул Ахмед.
—Не отказывайтесь, — спокойно сказал Дядя Жора. — Я знаю, чего у меня с собой. Вот эта сумка. — Он подтянул свою потёртую сумку с инструментом, поставил на шкуру перед собой. — Сейчас покажу.
И — медленно, одно за другим, — он стал вынимать из сумки своё нехитрое богатство.
* * *
Сначала он вынул отвёртки. Все. И большую, шестигранную, с резинкой на ручке, ту самую, которая ночью была у него вместо оружия; и тонкую отвёртку-индикатор, с маленькой неоновой лампочкой в прозрачной рукоятке, по которой он умел определять, где фаза, а где земля; и набор шести отвёрток поменьше — крестовые, плоские, разной длины, разной ширины. Жека, увидев индикатор, сначала равнодушно смотрел, потом — присмотрелся, поднял брови, протянул руку. Дядя Жора отдал.
—Чёрт меня дери, — пробормотал Жека, повертев индикатор в пальцах. — Жора. У тебя ещё лампочка-неонка работает.
—Так а почему ей не работать.
—Двадцать три года я тут не видел ни одной работающей лампочки, — с уважением сказал Жека. — Двадцать три года. Этой штучке надо беречь нести место в музее.
—Возьми, — сказал Дядя Жора. — Бери. На память.
—Не возьму, — твёрдо сказал Жека и вернул ему индикатор. — Жора, друг, я тебе говорю. Это твоё. Этим ты дома работаешь. И вообще — лампочка тут не загорится без сети, а сети тут нет. Это, считай, такая же реликвия, как у тебя в моём музее, в Доме с химерами на Банковой, — Жека вдруг улыбнулся. — Это место я хорошо помню, Жора. Я там в детстве жил, через дорогу. Так что — береги. У тебя там она светится. У меня здесь — нет.
Дядя Жора положил индикатор обратно.
Потом он вынул плоскогубцы. Чёрные, тяжёлые, с обрезиненными ручками. Ахмед при виде плоскогубцев заинтересованно потянул шею.
—Это что?
—Это, Ахмед, — серьёзно сказал Дядя Жора, — называется плоскогубцы. Этим, во-первых, можно крепко взять что-нибудь твёрдое и не дать ему вырваться. Во-вторых, ими можно резать. Тут вот — кусачки, видишь? — и Дядя Жора показал. — Ими можно перекусить проволоку, кость, мелкую палку.
