* * *

Дядя Жора замер.

Жека, разворачивавший миску, замер тоже — заметил по лицу.

— Что с тобой?

— Звонит, — глухо сказал Дядя Жора. — В кармане. Звонит.

Он медленно вынул мобильник.

На маленьком экранчике, в той самой строчке, где должен был быть номер, было написано:

1968

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». И не «40000 д.н.э.», как было сутки назад. А — четыре маленькие цифры, спокойные, в ряд, чёрные на сером поле:

Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

— Жека, — сказал Дядя Жора, и голос у него сел. — Жека, тут — звонит. Цифра — одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Жека посмотрел на экранчик. Долго посмотрел. Потом — поднял глаза.

— Жми, — серьёзно сказал он.

— Чего?

— Жми, Жора. Зелёная кнопка. Жми, без раздумий.

— Жека, я ж... я ж пробовал уху не попробовать. Я уху не попробовал.

— Жора, дружище, — мягко, но очень твёрдо сказал Жека. — Ты сейчас не жмёшь — и ты тут навсегда. С нами. На двенадцать тысяч лет, или сколько там. У тебя сейчас — единственный шанс. Это твоё «вернуться». Это окошко. Открылось — закроется. Тебя сюда занесло. Тебя сейчас оттуда дёргают. И этот тебе твой шестьдесят восьмой — не куда ты летишь, а через какой год вход. Понимаешь? Ты, конечно, не на Борщаговку этой минуты вернёшься. Тебе ещё через что-то перепрыгнуть надо. Но в любом случае — ближе. Жми, Жора. Не дури.

Дядя Жора посмотрел на котёл. В котле тёплой, чистой, прозрачной волной ходила свежая осетровая уха. Из шкуры он за сегодняшнее утро отдал не очень-то и ценную куртку и ценные берцы. Получил взамен — изумруд и опыт первой первобытной рыбалки. И вот теперь — снова дёргают.

«А ведь там, — мелькнуло у Дяди Жоры, — там, в моём девяносто девятом, тоже кто-то меня ждёт. Не Тамара одна. И тот, желчный, на Банковой — он тоже ждёт. Он у меня тоже один на этом свете единственный. Ему я тоже обещал — не словом, а заходом — что вернусь. Цепь не дорасшита. Совесть электрика».

И Жора понял, что нажмёт.

— Хорошо, мужики, — сказал он. — Лады. Жека, спасибо тебе. Ахмед, спасибо. Скажу прямо — мне у вас хорошо. У вас бы погостить ещё. Только...

— Жора, — Ахмед поднялся со своего места, тяжело шагнул к нему. — Слышь, Жора. Подожди. Подожди жать.

Атлант, по-видимому, что-то быстро придумал. Он быстро (для атланта) метнулся в угол, к каменной полке, и через секунду вернулся, держа в одной руке Жорину собственную сумку с инструментом (которую Жора аккурат у входа оставил), а в другой — белеющий в свете костра череп саблезубого тигра. Тот самый. Из угла.

— Ахмед, — растерянно сказал Жора. — Ты что?

— Сумку — твою. — Ахмед сунул ему сумку, плотно набитую. — Я её перебрал. Изоленту я себе взял, как мы договорились. А отвёртки твои, индикатор, плоскогубцы — то есть нет, плоскогубцы тоже мои, — а остальное всё — твоё. Тебе там нужно. Без отвёрток ты дома не электрик. А тут ты не электрик и так.

— А череп зачем? — поразился Жора.

— А череп — это память. — Ахмед серьёзно сунул ему в другую руку белеющую кость с двумя громадными клыками. — Тебе, мужик. Чтоб не забыл. И чтоб у тебя дома хоть один сабельник был. Жена, может, не поверит. Ты ей покажи. Скажешь — Жорка от первобытного атланта подарок привёз. У вас же там, в твоём городе, такого нет?

— Не-ту, — глухо подтвердил Дядя Жора. — У нас, Ахмед, такого, кажется, и в музеях не очень.

— Вот, — кивнул Ахмед. — Чтоб у вас там в музее было.

Жека, в это время, не теряя минуты, что-то быстро достал из угла. Маленькое, плоское. Подошёл, протянул Жоре.

— А это, Жора, — от меня. На память. Тоже не задерживай, времени мало.

Жора взял. В ладони у него оказался плоский, гладкий, отшлифованный речной голыш — серый, овальный, с одной стороны идеально гладкий, с другой — с тонкой, тёмной, природной жилкой, идущей крестом.

— Это что?

— Это, Жора, — мой Юрка такой выточил. Из обычного речного. Точил неделю. Ну, я тебе говорил, у нас тут с инструментами туго. А этот — для души. Он мне всю эту дорогу помог. — Жека усмехнулся. — Тут, в эту нашу первобытную хрущёвку, ему теперь без надобности. Ты возьми. Тебе там, я думаю, кое-кому понравится.

— Кому? — не понял Жора.

— Тому, кто на Банковой. Голубчику в сюртуке. Он, видишь, у тебя там в углу висит — а из вещей у него теперь, кроме сюртука, ничегошеньки. Ты ему подложи на полочку. Пусть смотрит. Это ему сорок тысяч лет назад вытесанный камешек. Из нашей будущей Земли. Будет ему о чём подумать ещё сто лет.

Дядя Жора, у которого от этой простой мужицкой щедрости вдруг сильно щипнуло где-то под кадыком, кивнул. Камешек убрал во внутренний карман шкуры — туда же, где швейцарский ключик и завёрнутый в тряпочку изумруд богини Иссиды. У него в нагрудном кармане теперь, выходит, складывалась небольшая, но очень разнокалиберная коллекция чужих ценностей.

— И — пёхай свою кнопку, Жора. Жми. Не задерживай. У Жеки уха пропадёт.

* * *

Дядя Жора нажал.

Зелёную. Безо всякого раздумия.

И в эту секунду повторилось то, что уже было сутки назад на лавке Владимирской горки, только в обратном порядке.

Сначала погас костёр. Он не погас — он просто перестал давать свет, ушёл, как уходит лампа за выключателем. Потом ушёл череп саблезубого тигра, который Жора держал в одной руке — он стал в руке невесомым и растаял. Потом, через секунду, растаяла сама рука с черепом — то есть нет, рука осталась, а череп исчез. Потом ушли стены пещеры. Потом ушёл Жека — последнее, что Жора увидел, было его лицо, спокойное, ровное, тёплое; Жека ему подмигнул. Потом ушёл Ахмед — Дядя Жора в самый последний момент успел увидеть, как огромный атлант, в Жориных берцах сорок шестого размера, поднимает к нему свою ручищу в прощальном движении. Потом ушёл котёл. Ушла уха.

Уха ушла последней — потому что Жора в эту последнюю долю секунды посмотрел на котёл, и одна-единственная мысль ясно пронеслась у него в голове.

«Так и не попробовал, — успел он подумать. — Своей. Первой в жизни. Из своего собственного, своими руками пойманного, первобытного осетра. Уху не попробовал».

И — ничего не стало.

* * *

И где-то очень-очень далеко — то ли в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, то ли ещё дальше, то ли совсем не там, — на чём-то твёрдом, неподвижном и явно несущем человека, у Дяди Жоры Коваленко в кармане шкуры тоненько и противно завибрировал мобильный телефон.

Но это уже была история совсем другой главы.

В которой главный герой, только что собиравшийся пробовать осетровую уху в первобытной пещере, открывает глаза — а на него с распахнутой пастью мчится самый настоящий тираннозавр рекс; принимает бой, ломает в его грудине копьё, ремонтированное синей изолентой ещё в плейстоцене, — и обнаруживает, что попал совершенно не туда, куда предполагал

Дядя Жора закрыл глаза на секунду.

Только на секунду. Может, на полсекунды. Может, на четверть. У него в правой руке только что был череп саблезубого тигра, который Ахмед сунул ему «чтоб у вас там в музее был». В левой — потёртая сумка с инструментом, которую Ахмед перебрал и вернул, изъяв оттуда только изоленту и плоскогубцы. Жека по ту сторону котла подмигнул, поднял руку. Ахмед, в Жориных берцах сорок шестого размера, шумно прихлопнул ладонью по бедру, добродушно прощаясь. Уха в котле тоненько кипела. Дядя Жора нажал зелёную кнопку.

Пещера ушла. Шкуры ушли. Костёр ушёл. Череп ушёл — но рукой Жора почему-то его помнил. Сумка ушла — но плечо тоже помнило её ремень. Уха ушла последней.

«Так и не попробовал, — успел подумать Дядя Жора. — Из своего собственного. Уху не попробовал».

И — закрыл глаза.

Он не открывал их секунды три. Может, пять. Под закрытыми веками ещё мелькало — то костёр, то Жекино лицо, то Ахмедова прощальная лапа, то отблеск изумруда в нагрудном кармане. Запахи менялись. Сначала был запах ухи — потом запах травы, ну ладно. Потом запах горячей пыли. Потом запах нагретого металла. Потом запах какой-то незнакомой смазки и резины.