— Ну вот, — сказал Дядя Жора Лизке, складывая всё на стол в прихожей. — Завтра поеду. Дослушаю.

Кот сидел рядом на полу, аккуратно обернув хвост, и наблюдал за приготовлениями с тем философским выражением, с каким коты вообще наблюдают за человеческими сборами в долгий путь.

— А ты, — Дядя Жора потрепал его, — ты дома сиди. Тебя в это, в Банковую, я с собой не возьму. Тебе и тут хорошо. Тут луна знакомая, тут миска, тут Тамара скоро вернётся.

Лизка медленно моргнул — одним глазом, потом другим. С пониманием.

* * *

Дядя Жора, в общем, мог бы поехать и в тот же вечер. Но не поехал. Что-то ему говорило, что к старику с Банковой надо приходить не с разгона, не на нервах, а с правильно собранной сумкой, в правильно подобранном пиджаке, с правильно купленным чаем и с правильно подобранной коробкой конфет — и обязательно днём, а не вечером, потому что вечером, по его старому электрическому опыту, всякий сложный разговор сворачивает не туда, особенно если собеседник у тебя желчный и прозрачный.

Поэтому остаток дня он провёл медленно. Купил Лизке нормального корма на четыре дня вперёд, на всякий случай — мало ли, вдруг с Банковой опять придётся в милицию, в банк или ещё куда-нибудь, чего у него с этим даром стало регулярно. Поставил Тамаре варенье из малины в холодильник, чтоб, когда приедет, сразу обнаружила. Протёр кухонную клеёнку. Сменил перегоревшую лампочку в туалете. Аккуратно сложил под подушкой паспорт, чтоб в случае чего был под рукой.

Лёг он спать рано — что для борщаговского электрика конца сентября было редкостью.

Лежал в темноте на своей половине кровати. Тамарина половина по-прежнему пустовала, ровно, как пустует место, на котором ждут. Лизка устроился на подушке рядом, у самого Жориного уха, и грел его горячим боком. На кухне тихо гудел «Норд». За окном горел тот же жёлтый фонарь, что и тысячу ночей до этого. И в этой ровной, привычной, борщаговской тишине Дядя Жора впервые за неделю почувствовал в груди отчётливое успокоение.

Не радость. Радоваться было нечему. Но — то ровное, мужицкое успокоение, которое приходит к человеку, у которого долго стояла одна неоплаченная квитанция за коммунальное, и который, наконец, утром собирается с деньгами и идёт её закрывать. Висит — ноет. Решил пойти — отпустило.

— Завтра, — пробормотал Дядя Жора в темноту, и Лизка над его ухом ответил неопределённым, но одобрительным «мрррр». — Завтра, рыжий. Куда от него денешься.

И с этой мыслью — впервые за неделю, прошедшую с Конча-Заспы, — он крепко заснул.

* * *

А где-то далеко, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, желчный дух архитектора Владислава Городецкого сидел у окна, смотрел прозрачными глазами на ночные огни и бормотал сам себе, что вот, мол, скоро, скоро — а как именно скоро и что скоро, он сказать пока не мог. Но что-то ему подсказывало, что бесполезный его электрик с диском, без телефона, всё-таки вернётся. Сто лет он, Владислав Городецкий, ждал. Ещё одну неделю как-нибудь подождёт.

И каменные химеры на карнизах согласно поскрипывали в темноте.

Ночь. Город.

Не его город. Похожий, но другой. Слишком много неона, слишком плотный дождь, наотмашь хлещущий по тротуару. Вывески дрожат в лужах. Где-то далеко воют сирены — низко, угрожающе, на той ноте, на которой не воют ни «скорые», ни пожарные. На той ноте, которой объявляют, прежде чем накатит.

Посреди пустой улицы — синяя телефонная будка. Старая, металлическая, тяжёлая. На крыше — фонарь. Должен быть жёлтым. Горит синим. Холодным, ровным, идущим изнутри.

К будке, прихрамывая, в распахнутом плаще с капюшоном, бежит человек.

— Нет... — выдыхает он. — Только не снова. Только не снова...

Будка гудит. Стёкла наливаются холодом, по ним пробегают синие искры. Человек рвёт дверь, ныряет внутрь.

Тишина.

Удар.

Не звуком — будто кулаком сверху, в темя. Будка трясётся. Подскакивает. Падает. Не вниз — насквозь. Через мостовую, через землю, через все слои. Фонарь мигает синим — и в каждой вспышке снаружи проступает другое: фонарщик с шестом, рыцари в кольчугах, степь с костром, чёрный древний лес.

Падает, падает, падает.

* * *

День. Резкий, белый.

Дверь распахивается. Человек вываливается на раскалённый асфальт.

Чужой город. Стеклянные высотки. Машины брошены посреди дороги — двери открыты, моторы заглушены. По тротуару бегут люди — в одну сторону, прочь, кричат страшно, без слов.

Человек поднимает голову.

В небе — он.

Огненный шар, тянущий за собой длинный оранжево-красный шлейф. Идёт через всё небо. Идёт медленно, по-хозяйски, как идёт то, что точно знает, что успеет. Слышно гул — низкий, нарастающий, давящий на барабанные перепонки. Оранжевый отсвет ложится на стеклянные бока высоток. Кто-то рядом падает на колени.

Астероид проходит над городом — низко, так низко, что видны на нём, в самой огненной шкуре, ободранные чёрные бока, — и уходит за горизонт. К пригородам.

Тишина. Долгая. Слышен собственный пульс.

Удар.

Земля взмывает. Окна высоток лопаются — все сразу, синхронно, по всему горизонту, и солнечная стеклянная крошка разлетается во все стороны. Люди падают. Двое больше не встают.

Человек поднимается. Сначала на колени, потом во весь рост. И смотрит вдаль, между высотками.

Стена.

Стена воды. Серая, в ней крутится грязь, обломки. Выше всех домов. Идёт ровно, спокойно. На город.

Капюшон сполз. Видно лицо — немолодое, серое, ободранное ужасом. Лицо немолодого киевского электрика. Лицо Дяди Жоры.

— Боже, — шепчет он. — Только не это.

И из этой стены, из самой её глубины, пробивается голос. Знакомый. Желчный. Скрипучий. Спокойный, как у человека, который наконец имеет возможность сказать пару слов после ста лет молчания и решает не торопиться.

— Хватит тебе, Жора, — говорит голос, — с духами якшаться. Скучно стало. Однообразно. Попробуй что-нибудь новенькое.

И стена опрокидывается.

В которой главный герой за два дня осваивает мобильный, дарит такой же Николаю в благодарность за всё, едет к профессору с настоящим медным проводом и автоматом-предохранителем и впервые в жизни демонстрирует духу архитектора видеосвязь с Борщаговкой.

За два дня до этого

Дядя Жора стоял посреди торгового зала «Цифры», магазина электроники на Крещатике, и чувствовал себя в этом цифровом ярком пространстве примерно так же, как, наверное, чувствовал бы себя барсук, которого посадили на сцену драмтеатра.

Магазин был маленький, узкий, с витринами по обе стороны, в каждой витрине — десятки одинаково сверкающих коробочек на бархате. Над каждой — ценник. Под лампами в потолке всё это блестело. Продавцы в одинаковых рубашках поло с логотипчиком ходили между покупателями неслышно, как кошки, и улыбались дежурно — той самой дежурной улыбкой, которая Дяде Жоре во всём этом мире нравилась меньше всего.

Один из продавцов уже приближался.

— Здравствуйте, — сказал он, оценив Дядю Жору с ног до головы за полсекунды — куртка, кепка, потёртая сумка, — и заметно сбавив градус улыбки. — Что-то конкретное ищем?

— Конкретное, — кивнул Дядя Жора, доставая из кармана сложенную вчетверо бумажку. — Вот. По списку.

Список ему писал Николай. Накануне вечером, у гаражей. Когда Дядя Жора, осторожно щупая почву, спросил его, мол, а как вообще выбрать нормальный мобильный, чтоб был с камерой и не разваливался в руках, Николай отложил пиво, протрезвел в момент, потребовал бумаги — и за двадцать минут расписал ему всё: марку, модель, оперативку, какой минимум, экран должен быть, антенна желательно внешняя, аккумулятор пожирнее, цена в районе вот такой, не больше, иначе обдерут.

«Бери две», — сказал Николай, протягивая ему этот листок. — «А чего по одной-то? Если уж брать, то с запасом».