Птица была — Дядя Жора пригляделся — обыкновенная чайка.

Не птеродактиль.

Чайка.

В которой главный герой обживается на съёмках под личиной актёра массовки, ужинает в брезентовом шатре и впервые в жизни понимает любой человеческий язык без необходимости что-то на нём сказать.

В шатре, куда Стюарт привёл Дядю Жору, Дядя Жора впервые увидел нормальных людей.

То есть не голых, не в шкурах, не с мобильниками из других эпох, не желчных духов в сюртуках, не лохматых атлантов, а просто нормальных людей. Человек двадцать. Одетые — пёстро, не как в Жорином дворе. На многих — джинсы (Жора джинсы видел редко, у них на Борщаговке джинсы носил только Колька-Костыль, и носил он их одни на всю свою жизнь), на некоторых — рубашки с короткими рукавами и какими-то жуткими цветочными узорами, на некоторых — белые футболки с надписями. У одной женщины — Дядя Жора краем глаза заметил — на голове была повязка, как в фильмах про индейцев. У другой — широкие штаны клёш. И все — спокойно занимались своим делом. Один с камерой, второй с метром, третий с длинной палкой, на конце которой висела пушистая шапка-микрофон.

Никто на Жору не обращал особого внимания. Все они привыкли, видно, что вокруг них то и дело появляются люди в шкурах, и для них это была повседневность.

Только одна девушка — лет, может, двадцати пяти, тонкая, в коротком, расшитом бисером платье, с длинными прямыми волосами и большими грустными глазами, прошла мимо Жоры в сторону другого выхода из шатра, скосила глаза на него, на его обломок копья, на череп смилодона у него в руке — и тихо охнула.

Дядя Жора, поняв, что охают в этом мире от его внешности постоянно, на охание не отреагировал. Девушка прошла мимо.

Стюарт повёл его дальше — за шатёр, по узкой пыльной тропинке, петлявшей между скалами. В тыловой зоне съёмочной площадки, скрытой от основной локации, выстроилось — Дядя Жора подсчитал — штук пятнадцать длинных, серебристых, на колёсах, фургонов. Каждый размером с маршрутку, только побольше. С маленькими окошками. С дверками. С номерами на дверках. У одного из них стоял мужичок в комбинезоне, мыл что-то под краном, торчавшим из боковой стенки фургона. Из крана текла вода.

«Это что же, — сообразил Дядя Жора, — у них тут и вода, и электричество, и всё своё. Прямо здесь, в пустыне».

Стюарт показал ему на один из фургонов — поменьше, с номером девять, без всяких надписей, простенький. Открыл дверь. Внутри — Дядя Жора заглянул — стояла узкая кровать у стенки, маленький столик, два стула, шкафчик с зеркальной дверцей и в дальнем углу — крошечная дверь, ведущая ещё куда-то.

—This is yours, — пояснил Стюарт. — Just for the shoot. Trailer nine. You sleep here, eat here, wait here. Don't wander off. Crew lunch at one. Wardrobe will come for you tonight to fit something better. — Помолчал. — Don't break anything else.

«Это ваше. На съёмки. Трейлер номер девять. Спите здесь, едите здесь, ждёте здесь. Не отлучайтесь. Обед в час. Костюмер придёт сегодня вечером подобрать что-то получше. Не ломайте больше ничего».

Дядя Жора, выслушав внутреннего переводчика и переварив сказанное, кивнул и шагнул внутрь.

Стюарт закрыл за ним дверь.

Дядя Жора сел на кровать. Положил рядом сумку. Поставил череп смилодона на столик. Прислонил обломок копья к стенке. Снял кепку. Положил кепку на сумку.

И только тогда, в полумраке трейлера, освещённого тонким лучом солнца, пробивавшимся через жалюзи окошка, Дядя Жора Коваленко, киевский электрик сорока семи лет от роду, в ахмедовых шкурах и чунях, с латунным швейцарским ключиком и зелёным изумрудом богини Иссиды во внутреннем кармане, впервые за последний час позволил себе сказать вслух простую, тихую, очень мужицкую фразу.

—Тамара, — сказал он в пустой трейлер. — Тамарочка. Куда ж меня опять занесло.

И в кармане у него, отвечая ему, никто не отозвался. Мобильник лежал тихо. На экранчике, когда Дядя Жора его выудил и посмотрел, в строчке номера было ровное, спокойное, ничего не предвещающее «нет сети». Иконка-антенка в правом верхнем углу слабо мигала.

«Нет сети, — повторил Дядя Жора. — Нет сети. И в шестьдесят восьмом ещё нет. И не будет. И в этом веке не будет. И ладно. Подождём».

И, прислонившись к стенке трейлера, Дядя Жора впервые за двое суток позволил себе закрыть глаза.

Сонным, медленным, очень земным, очень человеческим сном он проспал ровно до того момента, пока кто-то деликатно — три коротких раза подряд — не постучал в дверь его трейлера.

Стучала женщина.

Дядя Жора понял это сразу — по характеру стука: три коротких, аккуратных, не громких, как стучат в дверь не от хозяина, а от службы. Открыл. На пороге стояла невысокая, плотноватая дама лет под пятьдесят, в очках на тонком носу, со сложным накрашенным ртом, в длинной узкой юбке и с большой сумкой через плечо, из которой торчали края тканей. Лицо у дамы было — Дядя Жора привычно сравнил — точь-в-точь Зинаида Андреевна, его школьная англичанка. Только у этой ещё были ярко-рыжие, явно крашеные, волосы, забранные в тугой узел.

—Wardrobe, — представилась дама и протянула руку. — Mary. You must be the new tribesman?

Невидимый переводчик за плечом исправно перевёл: «Гардероб. Мэри. Вы, вероятно, новый соплеменник?»

—Жора, — представился Дядя Жора. — Гэоргий, в смысле. Кавэлэнко.

—Quite, — серьёзно кивнула Мэри и сделала жест войти. — May I?

Войдя, она оглядела трейлер цепким, тренированным взглядом — на сумку, на череп с клыками, на обломок копья у стенки, наконец на самого Жору. Потом полезла в свою сумку и начала, не теряя времени, доставать оттуда вещи.

Из сумки появились: ещё одна шкура, более чисто выделанная, чем та, что была на Жоре; кожаный пояс с пряжкой из какого-то рога; повязка на лоб из плетёного ремешка с двумя птичьими перьями; пара коротких меховых сапожек на ремешках. И — отдельно, аккуратно завёрнутое в тонкую папиросную бумагу — копьё. Новое. С хорошим, твёрдым древком, явно строганным из мореного бука, с настоящим, ловко привязанным жилами кремневым наконечником. Без всякой изоленты.

—Hand me the spear, please, — попросила Мэри, кивнув на сломанное древко Жоры.

«Передайте мне копьё, пожалуйста».

Дядя Жора передал. Мэри повертела обломок в руках, дошла до места перелома, увидела синюю изоленту вокруг наконечника — и подняла брови.

—Curious, — сказала она. — Adhesive tape. Now this is something. Did you make this yourself?

«Любопытно. Изоляционная лента. Это что-то новенькое. Вы это сами делали?»

—I... — Дядя Жора, вдохновлённый внезапной работоспособностью своего внутреннего переводчика, попробовал отвечать на английском. — I... no. Friend. Big friend. Атлант.

—Atlant?

—Big man. From... — Дядя Жора не нашёл слов и махнул рукой. — Big island. Sea. Big sea.

—Right, — сказала Мэри, и в её глазах мелькнул такой огонёк, какой бывает у профессиональной костюмерши, обнаружившей у нового актёра по совместительству ещё и бэкграунд. — From an island. With a big sea. I see. Maybe you'll tell me later. — Она положила обломок копья на столик рядом с черепом смилодона. — In any case, this will go in props. Mr. Chaffey will want to keep it. Now — try this on.

Она подала Дяде Жоре новый комплект — рубаху, повязку, сапожки.

—Костюм покрасивше, — пояснил невидимый переводчик. — Поскольку вы теперь — персонаж. Не статист.

Дядя Жора послушно начал переодеваться.

Мэри, как и всякая опытная костюмерша, дала ему минутку и тактично отвернулась, делая вид, что разглядывает что-то в окошке. Тем не менее, когда Дядя Жора, заворочав в одной из шкур, стал её натягивать через голову, и шкура зацепилась за изумруд во внутреннем кармане его старой шкурной рубахи (изумруд он, переодеваясь, переложил в нагрудный карман нового), — Мэри быстро обернулась на лёгкий звук, и её глаза, увидев это секундное движение Жориной руки, чуть прищурились.