Дядя Жора, отхлебнув вина, поднял брови.

— Пришельцы?

— Пришельцы, — кивнул Жека. — Самые настоящие. Корабли. Здоровенные, на морских ежей похожи. Их сначала засекли на орбите Юпитера. А потом... — Жека вздохнул, — а потом они начали с Юпитером играть. Расплющили его, поделили надвое, как амёбу. Одна половинка стала синяя, вторая зелёная. Обе двинулись к Солнцу. Считай две недели — и конец Солнечной системе.

Дядя Жора задумчиво пожевал кусок оленины.

— У нас на Борщаговке, — медленно сказал он, — такого не было. Точно. Я бы заметил. Ребята у гаражей такое обсуждали бы. Что вы хотите, конец девяностых, ребята обсуждали бы.

— Так у тебя на Борщаговке этого и не будет, — спокойно сказал Жека. — Я думаю, что не будет. Я об этом тебе ещё скажу — потом.

— А пока, — продолжил он, — было у нас вот что. Каждый кошмар, какой можно себе представить. Государственные перевороты. Мародёрство. Религиозный фанатизм. Штаты пуляют ракетами с ядерными боеголовками в пришельцев. ООН пытается с ними говорить. А им — хоть бы хны. Через две недели от Земли — головешки. Уже ясно, что вот-вот.

— И тут у нас с Юркой возникла мысль, — Жека усмехнулся. — Дурная, конечно, мысль. Но другие в такие моменты не приходят. Мы решили — раз Андрей провалился туда, в прошлое, по нашей же установке, — то и мы туда же провалимся. К нему. С запасом всего, что нужно. И будем оттуда заново. Эвакуация в прошлое. Сначала мы, потом девчонки наши — Томка, Оленька, Леночка, лаборантки наши, — потом ещё, кого успеем. Думали, что туннель удержим. Думали, что войдут все. И начнём оттуда новую Землю, без пришельцев.

— И что вошло? — спросил Дядя Жора.

— Два с половиной танка, — горько ответил Жека. — Я. Юрка. И — вон, Ахмед, его уже сюда раньше нелёгкая занесла, по своей собственной геологии, об этом он сам расскажет. Девчонки наши — Томка, Оленька, Леночка — не успели. Туннель сам собой схлопнулся. По нашим расчётам — раньше, чем пришельцы добили Землю. Но мы туннель удерживать не могли, у нас энергии не было. Так что — мы тут. А что там — мы не знаем. Скорее всего, всё.

В пещере было тихо. Только костёр тихо трещал. Ахмед сидел в углу, на шкуре, сложив свои огромные ручищи на коленях, и слушал — слушал свою собственную, уже сто раз рассказанную перед ним историю, как маленький ребёнок слушает сказку, которую знает наизусть и боится, что мать вдруг расскажет её по-другому.

— Андрея, — добавил Жека, помолчав, — мы тоже не нашли. Просчитали место с погрешностью плюс-минус пятьдесят километров. Просчитали время с погрешностью плюс-минус пятьдесят лет. Ходили, искали. Ахмед, выходит, шастал тут до нас лет ещё двадцать, — он встретил нас, когда мы пришли. Это отдельная история, я её тебе сейчас передам Ахмеду, пусть сам расскажет. А Андрея — нет. Может, мы промахнулись по времени, и он тут был тысячу лет назад. Может, он и сейчас бродит где-нибудь в районе Лысой Горы. Может — погиб сразу. Мы не знаем. Ахмед говорит, что он придёт. Ахмед уже двадцать с лишним лет говорит, что он придёт. И вот сегодня говорил — придёт, придёт. И тут пришёл ты.

— Не повезло вам, — честно сказал Дядя Жора.

— Да нет, — Жека махнул рукой. — Не в этом дело. Ты, я смотрю, и сам человек толковый. Где-то в общей картине, видимо, ты должен быть. Раз тебя сюда выкинуло. Зачем — нам пока не известно.

В которой главный герой сталкивается с проблемой использования закона Ома при проектировании доменной печи и впервые в жизни осознаёт банальный факт: знание — сила; а также выслушивает обстоятельный рассказ Ахмеда об Атлантиде, не выдержавшей бессмертия тела при смертных мозгах, о двадцати кувшинах вина по пятьдесят литров и о маленьком зелёном камешке из головы одной светлой богини, который сейчас лежит у атланта в кожаном мешке, рядом с двумя ещё какими-то черепами.

Третий блок у Жеки выходил такой.

Сначала они с Юркой, говорил Жека, действительно собирались делать тут «форпост сопротивления». Двенадцать тысяч лет в запасе — это огромная фора. Если ускорить развитие цивилизации, если миновать каменный век побыстрее, перепрыгнуть бронзу, проскочить железо, если выложить людям нормальные технологии — то к моменту, когда пришельцы прилетят, человечество встретит их не с дубиной, как Ахмед при первом контакте с Жекой, а с приличным военно-промышленным комплексом. И, может быть, отобьётся.

Идея была — ничего себе. Идея была, надо признать, красивая.

Беда, как объяснил Жека, заключалась в нескольких вещах сразу.

Первая — лимит веса. На скачок установка тащила всего двести килограммов. Из них Жека сам — восемьдесят живого веса, Юрка — семьдесят, и оставалось на всё про всё пятьдесят килограммов груза. Когда они с Юркой составляли список самого необходимого, Юрка поставил на второе место — Жека рассказывал это с грустной улыбкой, — поставил на второе место перегонную установку. На первое — три килограмма средств защиты любви, в просторечии резинотехнических. Это они, конечно, потом обсуждали отдельно — но к моменту обсуждения исправлять уже было нечего.

— Презервативы, Жора, в прошлом — самая универсальная вещь, — серьёзно объяснял Жека. — Упаковка, перевязочный материал, грелка, фляжка. Я не шучу. Но справочников — справочников по-настоящему мы не взяли. Ни одного. Мы думали — вторым заходом. А второго захода не было.

— Так и сидим, — заключил Жека. — Знаем, что таблица Менделеева есть. Помним, что углерод нужен для стали. Помним, что есть закон Ома. Но как, скажем, построить нормальную доменную печь — Жора, скажи честно, ты, электрик, знаешь?

Дядя Жора подержал во рту глоток ахмедова вина, проглотил. И задумался.

Закон Ома, надо сказать, он знал. Закон Ома он знал не как все люди знают закон Ома — то есть «есть какая-то такая формула в учебнике физики», — а так, как электрик с тридцатилетним стажем знает закон Ома: то есть на ощупь, плечом, локтем, кончиками пальцев. Сила тока, напряжение, сопротивление; стрелочка вверх, стрелочка вниз; если три ампера через скрутку — скрутка нагреется; если двадцать — пойдёт дым; если шестьдесят — пожар. Закон Ома был у Дяди Жоры внутри, как у плотника — пила, как у сапожника — шило.

А вот доменная печь.

Доменная печь, если честно сказать, была у Дяди Жоры в голове примерно так же, как Атлантида — то есть как «то самое, что точно было, но как именно устроено — я не помню». Один раз он, ещё в шестидесятых, школьником, видел на экскурсии в Запорожье то, как из домны выливают расплавленный чугун в ковш, и ковш потом везут куда-то на тележке. Картинка была впечатляющая — оранжевая, тяжёлая, с искрами. Но что там, в самой домне, как именно работает — куда подают воздух, где идёт восстановление руды, какая температура нужна, чем шихтуют, что такое флюс, — Дядя Жора, как ни честно копался в собственной голове, не нашёл. Тю-тю. Не было там этой информации. Была только картинка с оранжевым ковшом и тележкой.

— Не знаю, — честно сказал Дядя Жора. — Жека, ты не обижайся, но не знаю. Я электрик. По проводам. У меня по железу — только что в школе на политехнике слесарили рамки для гербариев. Доменной печи у нас в политехнике не было.

— И я не знаю, — кивнул Жека. — А все справочники остались дома. И вот двое уроженцев будущего за двадцать три года едва-едва довели местное племя — а тут, друг, есть племя, я тебе про племя ещё расскажу, — едва-едва довели его до состояния, когда они умеют коптить мясо, перегонять брагу и более или менее не убивают друг друга палками. На большее нас не хватило.

Дядя Жора молчал.

И в этом молчании у него, обыкновенного борщаговского электрика, у которого с шестидесятых лежал в голове оранжевый ковш и тележка, в груди произошло что-то такое, о чём в его жизни до сегодняшнего дня и речи не шло.

Он впервые в жизни — отчётливо, ясно, с полной мужицкой определённостью —пожалел, что плохо учился.