«Дон тебя прислал?»

—Кто Дон? — растерянно ответил Дядя Жора.

—The director, — терпеливо пояснила Ракель. — Chaffey. Don Chaffey.

—А... Чаффи, — Дядя Жора кивнул. — Чаффи мне трейлер дал.

—Of course he did. — Ракель Уэлч засмеялась тихо, в горле, и от этого смеха ребята рядом с Дядей Жорой совсем уж замерли. — Of course he did. He has a soft spot for unusual men. Me too, by the way.

«У него слабость к необычным мужчинам. У меня, кстати, тоже».

Дядя Жора, которому невидимый переводчик исправно положил эту фразу прямо в голову, посчитал необходимым не подавиться кускусом второй раз, и сосредоточенно стал жевать. У Ракели Уэлч, между тем, был свой план обеда. План включал — Дядя Жора скоро понял — задавание вопросов на тонком тембре, очень близко к Жориному плечу, с лёгким наклоном вперёд. Расстояние между её загорелым плечом и его шкурной курткой потихоньку, по сантиметру, сокращалось. Через три минуты её бронзовый локоть, как будто случайно, лёг на стол рядом с Жориной рукой. Через четыре — её ладонь, как будто совсем случайно, тронула край его рукава.

—What is this? — спросила Ракель, аккуратно подцепляя пальцем мех. — Real wolf?

«Это что? Настоящий волк?»

—Да, — глухо ответил Дядя Жора. — Волк. Лес.

—Mmm, — Ракель Уэлч тоненько и тёпленько проговорила это «мм» прямо рядом с Жориным ухом. — Real wolf. You hunted it yourself?

«Сам охотился?»

Дядя Жора, у которого ум за разум заходил, мужественно кивнул. Объяснять Ракель Уэлч про атланта по имени Ахмед в нынешних обстоятельствах было невозможно.

—I love a hunter, — выдохнула Ракель Уэлч.

«Я люблю охотника».

Тут крепкий ребёнок рядом с Дядей Жорой подобрал свой нож и тихо, профессионально-завистливо переглянулся со своим соседом по столу. Оба, не сговариваясь, встали и пошли заняться своим тарелкам в другой угол шатра. На их места никто не сел — все, кто был в столовой, явно понимали, что сейчас в этом уголке стола идёт работа, и работа на сегодня уже распределена.

* * *

Дядя Жора, в общем, никогда в жизни не был дамским угодником.

Он Тамару полюбил в восьмом классе, женился на ней в восемнадцать, прожил с ней двадцать пять лет и за эти двадцать пять лет никаких других женщин у него не было. Это для Жоры не было предметом гордости — это было просто фактом, ровно как был фактом тот, что в его городе зимой выпадает снег. Так оно было устроено у Дяди Жоры внутри. Какие-то аборты Серёжки Лысенко с продавщицей из «Гастронома», какие-то Витьки Брюханова интрижки с молодыми разведёнками на работе, какие-то Колькины-Костыля рассказы о трёх женщинах одновременно — Жора слушал, в общем, как слушают чужие истории про далёкие страны. Без зависти. Со спокойным «у меня по-другому».

Поэтому, когда Ракель Уэлч после обеда мягко, но настойчиво сказала Дяде Жоре, что — да, она хотела бы посмотреть на его трейлер; нет, не обязательно сейчас, может, после послеобеденной репетиции; да, она знает, где трейлер номер девять; и что вообще ей было бы интересно пообщаться с человеком, который, как ей кажется, в этой жизни знает что-то такое, чего она не знает, — Дядя Жора, ответил то, что в подобной ситуации, по его внутренним убеждениям, мог ответить только женатый мужик:

—Жэна, — сказал Дядя Жора. — Тамара. Хоме.

«Жена. Тамара. Дома».

Ракель Уэлч засмеялась.

—Honey, — сказала она, — your wife is on another continent. I am not a continent. I am two trailers away.

«Милый. Твоя жена — на другом континенте. А я — не континент. Я — в двух трейлерах отсюда».

И ушла, оставив на столе недоеденную пшеницу и недопитый лимонад.

Дядя Жора ещё долго сидел над своей тарелкой и пытался понять, что только что произошло.

* * *

День прошёл — Дядя Жора потом, вспоминая, никак не мог толком его припомнить.

Был ещё кто-то с блокнотом — Стюарт или другой, — который объяснил Жоре через переводчика, что от него требуется завтра: подойти к камере, встать в позу, поднять копьё, посмотреть свирепо в одну точку, потом в другую. Не разговаривать. Не двигаться без команды. Не уходить с площадки. Жора кивал. Понимал всё. Никаких заявлений против этого замысла он сделать не мог.

Был ужин — куриная ножка, картошка, опять кисловатый напиток. Дядя Жора ел молча, головы не подымал. В дальнем углу шатра, на ужине, опять появилась Ракель Уэлч — но Дядя Жора, увидев её краем глаза, очень увлёкся изучением своей картошки, и Ракель Уэлч на этот раз к нему не подсела. Она ужинала с другой компанией — какими-то мужиками в кожаных куртках, видимо, операторами, — и громко, заливисто смеялась. Дядя Жора, дослушав смех до конца, тихо отнёс тарелку, кивнул всем направо-налево и ушёл в свой трейлер.

В трейлере он сел на кровать. Снял шкурную куртку. Расправил по столику изумруд богини Иссиды (тот лежал на чистой тряпочке, зелёный, тяжёлый, всё такой же ни на что не похожий). Латунный швейцарский ключик — отдельно. Череп смилодона — на полку у двери. Сумку с инструментом — на пол.

«Вот, — задумчиво подвёл итог Дядя Жора в темноте трейлера. — Вот, ребята. Вот тебе и Канарские острова. Вот тебе и One Million Years B.C. Вот тебе и пещера. Вот тебе и осетровая уха».

И он лёг лицом к стенке, и сразу — как только начал думать о Тамаре — крепко уснул.

В которой главный герой, советский и борщаговский, впервые в жизни сталкивается с обстоятельством из числа «Руссо туристо — облико морале! Ферштейн?» , к которому жизнь его никаких подготовительных курсов не предусматривала, — и при первом же удобном случае с глубоким облегчением жмёт зелёную кнопку на «1890».

Стук в дверь раздался в три часа ночи.

Дядя Жора понял, что в три, потому что у него на запястье ещё с восьмидесятых был старый «Электроника» — японские бы давно сели, но Жорин «Электроника» работал ровно по графику киевского времени, и в шкурной куртке, на ремешке, отбивал свои секунды как у себя дома. На циферблате стояло 3:14 (по Киеву; что было по Канарам, Дядя Жора не очень понимал). Отчего-то эти часы не привлекли внимания ни Ахмета, ни Жеки, который с этаким философским оттенком заявил: «Счастливые часов не наблюдают». А Ахмет развил эту тезу дальше: «А несчастливым это и даром не нужно». Стук был не три коротких как у Мэри. Стук был тихий, лёгкий, два раза подряд, потом пауза, потом снова один.

Дядя Жора, накинув шкурную куртку, открыл.

На пороге, в полутьме, на фоне ясного канарского звёздного неба, стояла Ракель Уэлч. На этот раз — в халате. То есть, конечно, не в халате, как у Тамары, а в каком-то длинном, гладком, шёлковом, с открытыми плечами, с тонким пояском у талии. Босая.

—Hi, — сказала Ракель тихо. — May I come in?

Дядя Жора, ясное дело, мог бы сказать «no». Мог бы. По его внутренним убеждениям, мог бы, должен бы, был обязан бы. Внутренний переводчик у него за плечом исправно лежал и был готов перевести его «нет, мадам, я женат» так же чисто, как и «да, мадам, проходите». Но между внутренним переводчиком и Дядей Жорой в эту секунду образовался зазор — потому что Ракель Уэлч, не дожидаясь его ответа, мягко переступила порог трейлера, прижала за собой дверь и оказалась внутри.

Стало очень тесно.

Не тесно по площади — трейлер был, в общем, длинный и узкий, а тесно в смысле воздуха. Воздух стал тяжёлый, душный, отдающий каким-то её духами, тонкими и приятными, и какой-то её особой женской — Дядя Жора потом долго не мог это сформулировать — отдающим теплотой. От неё, от её одного шёлкового движения, от её улыбки, от её слегка вздёрнутого подбородка — у Дяди Жоры в груди начало происходить нехорошее, не борщаговское, не киевское, не Тамарино.

—Жэнщина, — сказал Дядя Жора, и сам услышал, как глупо это вышло. — Жэнщина, ноу. Ноу. Жэна. Тамара. Глухово.

—Glukhovo, — ласково повторила Ракель Уэлч. — Glukhovo... I'll be in Glukhovo tomorrow morning. I promise.