—Something in the pocket, mr. Kovalenko? — деликатно спросила она.
«У вас что-то в кармане, мистер Коваленко?»
—Памьять, — выдавил Дядя Жора, поняв, что объяснять про швейцарский банк и атлантскую богиню сейчас будет лишним. — Файмили. Хоме. Дом.
—Family heirloom?
—Йес. Йес.
—I won't ask, — мягко сказала Мэри и вернулась к застёгиванию его пояса. — In this business, mr. Kovalenko, everybody has something in the pocket they don't want to explain. The trick is to keep it there.
«Я не буду спрашивать. В этом бизнесе, мистер Коваленко, у каждого что-нибудь в кармане, что не хочется объяснять. Главное — там и держать».
Дядя Жора подумал, что Мэри — мудрая женщина, и кивнул.
* * *
После Мэри его повёл какой-то очередной с блокнотом — на этот раз другой, не Стюарт, помоложе, в кепке козырьком назад — в большой брезентовый шатёр, где, оказалось, у съёмочной группы была столовая. Шатёр был просторный, с длинными деревянными столами, с раскладными стульями, с двумя газовыми плитами, на которых ровно горело голубое пламя, и с большой плакатной надписью на ткани — «20TH CENTURY-FOX. ONE MILLION YEARS B.C. CANARY ISLANDS UNIT». Дядя Жора, подняв глаза, прочитал.
Прочёл и моргнул.
«Канарские острова, — внутренне отметил он. — Это, выходит, не Скалистые горы. Это Канары. Это, выходит, Атлантика. Это, выходит, где-то у Африки. И за окном — не американский, выходит, каньон, а испанские, выходит, скалы. И весь этот ландшафт — снимают тут потому, что выглядит на доисторию. Логично».
И ещё прочёл — «One Million Years B.C.». «Миллион лет до нашей эры». Название фильма, понимал он, было неточным. Миллион лет до нашей эры в Жорином образовании — это, кажется, шёл уже совсем не тот период, что у Жеки с Ахмедом. У Жеки с Ахмедом было всего сорок тысяч. А миллион — это, выходит, ещё в сорок раз глубже. И ни тираннозавров, ни саблезубых тигров в реальном миллионе лет до нашей эры быть не могло — Жорина школьная экскурсовод чётко говорила, что тираннозавр вымер за шестьдесят миллионов лет до появления первого человека. То есть голливудцы здесь, в общем, в палеонтологии так же сильны, как Жека с Юркой.
«Кино, — внутренне резюмировал Дядя Жора. — Художественный замысел. Развлечение людей. Ладно».
В столовой кормили хорошо. Дяде Жоре поставили жестяную тарелку с большим куском жареной курицы, с гарниром из чего-то жёлтого, рассыпчатого (потом оказалось — кускус, но Жора этого слова не знал и про себя называл блюдо «пшеницей»), и стакан холодного, мутного, кисловатого напитка (Жора потом выяснил — какой-то местный лимонад). Сидели за столами вперемешку — Дядя Жора оказался между двумя крепкими ребятами, явно из технической группы, которые жевали свою курицу молча, изредка переговариваясь по-английски о каких-то канатах, тросах и левом софите. На Жору они посматривали без особого интереса — мол, новый, в шкурах, ничего удивительного.
И только когда Дядя Жора почти доел курицу, в столовой что-то изменилось.
Сначала — Дядя Жора это заметил по движению голов соседей — все вокруг на долю секунды покосились на вход. Потом стало почему-то тише — разговоры в дальнем углу затихли. Потом один из крепких ребят рядом с Дядей Жорой тихо хмыкнул и сказал второму: «There she is».
«Вот она».
Дядя Жора повернул голову.
В шатёр, в проём входа, заполнив его собой так, что больше никого не было видно, шла главная героиня.
* * *
Главную героиню в фильме «Миллион лет до нашей эры» играла, как Дядя Жора потом, в трейлере у Мэри-костюмерши, выяснил по случайной обложке голливудского журнала на стуле, — играла её молодая голливудская звезда по имени Ракель Уэлч. Это имя Дяде Жоре говорило мало; зато, увидев Ракель Уэлч в шатре, Дядя Жора мгновенно, без всякого внутреннего переводчика, понял, почему ребята за соседним столом притихли.
Ракель Уэлч было лет двадцать пять-двадцать шесть.
Дядя Жора в этом веке привык, что женщины бывают разных типов. Бывают как Тамара — мягкие, ровные, домашние, тёплые, по-своему очень красивые, но в той своей красоте, которую видишь только ты сам. Бывают, как соседка тётя Валя — больше похожие на хороший круг хлеба. Бывают, как тётя Рая — высохшие, гордые, прямые. Бывают, как Варвара (которая Аркашина вдова) — крупные, грузные, со своей мужской хваткой. Бывают, как лаборантки в Жекином институте, которые «не успели» — Дядя Жора их в глаза не видел, но представлял себе тонкими, в халатиках, с гладкими хвостиками.
Ракель Уэлч была — не такая. Ракель Уэлч была — отдельная.
Она была высокая, крепкая, гибкая. Загорелая до медного цвета, с длинными чёрными волосами, спадавшими по плечам как у языческой богини. И самое поразительное — Дядя Жора не сразу даже понял, на что смотреть в первую очередь, — на ней был надет тот самый «костюм первобытной женщины», как его представляли голливудские дизайнеры середины шестидесятых, то есть короткий, очень короткий, очень аккуратно выделанный купальник из меха, состоящий, по подсчёту Жоры, из двух раздельных частей: одна часть прикрывала верх, другая часть, поменьше, низ. Между этими двумя частями обнаруживался — Дядя Жора потом много раз пробовал это описать самому себе и не находил приличных слов — обнаруживался ровный, плоский, бронзовый, абсолютно молодой женский живот.
Дядя Жора чуть не подавился жёлтой пшеницей.
«Это ж не положено, — внутренне взвыл Дядя Жора. — Это ж не на сцене. Это ж она просто... обедать. В таком. Среди людей».
В Жорином советском воспитании предусмотрено было: женщина в одежде. Дома — в халате. На пляже — в купальнике, но на пляже, и купальник был — приличный, не такой. На улице — в платье. На съёмках, видимо, бывает иначе — но Дядя Жора этого предусмотреть не мог. Дядя Жора в этой ситуации оказался полностью неподготовленным.
Ракель Уэлч между тем спокойно, очень уверенно, как будто ничего особенного на ней не надето, подошла к раздаче, взяла со стойки своя жестяную тарелку, что-то отказным жестом не взяла, что-то взяла, добавила стакан той же кисловатой жидкости и, держа тарелку и стакан, обвела глазами шатёр.
В шатре все притихли — Дядя Жора заметил, — все притихли уже совсем. Один из ребят рядом с Дядей Жорой даже забыл, как держать ножом курицу, и его нож трогательно повис в воздухе.
И Ракель Уэлч, обведя глазами шатёр, остановила взгляд на Дяде Жоре.
* * *
Сказать, что Дядя Жора в эту секунду пожалел, что его сегодня утром не сожрал тираннозавр, — было бы неточно. Жалеть он, во-первых, не успел. А во-вторых, тираннозавр всё равно был муляжом, и сожрать никого, кроме реквизита, в этой логике не мог.
Но вот пожелать в этот самый момент оказаться где-нибудь в районе борщаговских гаражей, рядом с Николаем, с бутылкой холодного пива в руке, и пусть бы Николай в очередной раз объяснял Жоре, как пользоваться приложением, — Дядя Жора в эту секунду пожелал отчётливо и сильно.
Потому что Ракель Уэлч пошла к нему.
С тарелкой. С стаканом. Размеренно, ровным, очень женским шагом, от которого крепкие ребята рядом с Дядей Жорой одновременно перестали жевать. Ракель Уэлч подошла, остановилась. Посмотрела на Дядю Жору сверху вниз — она была выше его сантиметров на пять, не считая той загадочной обуви на каблуках, в которой она ходила. Молча, ничего не спрашивая, отодвинула на скамейке одного из крепких ребят (тот молча подвинулся ещё на полметра и таки уронил нож на стол) и села рядом с Дядей Жорой. Поставила тарелку. Поставила стакан. Повернулась к Жоре.
И — улыбнулась.
Улыбка у Ракели Уэлч была — Дядя Жора потом, спустя долго, признал — улыбка, на которую обыкновенному киевскому электрику оборониться нечем. Это была не насмешливая улыбка тёти Раи и не строгая улыбка Тамары. Это была улыбка хищника, который только что заметил, что добыча ему — нравится.
—You are the new one, — сказала Ракель Уэлч.
«Ты — новый».
—Я, — выдавил Дядя Жора. — Йес. Жора.
—Don, — мягко продолжила Ракель, переходя на тот плавный полушёпот, который, как Дядя Жора потом понимал, был у неё профессиональным инструментом. — Don sent you?
