Вот и мерещится всякая чушь.

Дядя Жора поправил на плече сумку, в которой звякнули отвёртки, ещё раз глянул на молчащих химер — те молчали — и пошёл к подъезду.

Подъезд был не такой, как у людей. Высокий, гулкий, с лестницей шириной чуть не во всю Борщаговскую кухню. Перила литого чугуна, ступени стёртые, истоптанные за сто лет так, что в середине каждой была ложбинка. Пахло старостью — известью, пылью, чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в очень старых домах, где умерло уже много поколений жильцов. Лифта не было. Дядя Жора, отдуваясь, поднялся на третий этаж и нашёл нужную дверь — массивную, дубовую, с потемневшей бронзовой табличкой, на которой было что-то выгравировано, но прочитать не успел.

Открыли почти сразу.

На пороге стоял старик. Сухой, поджарый, с острым носом и острым подбородком, в потёртом бархатном халате, накинутом поверх рубашки. Лет под восемьдесят, а глаза цепкие, молодые, недовольные. И весь он был какой-то наэлектризованный, дёрганый — будто его самого только что ударило током.

—Электрик? — спросил он. — Долго же вы. Я звонил позавчера.

—Так договаривались на сегодня, — мягко ответил Дядя Жора. — Здравствуйте. Меня вам доцент Кащенко...

—Да-да, Кащенко, проходите, проходите, не держите дверь, тут сквозняк, книги портятся.

Квартира оказалась под стать дому.

Дядя Жора шагнул внутрь и невольно задрал голову. Потолки были такие высокие, что лампочка под ними казалась далёкой и тусклой звездой. По карнизам шла лепнина — гирлянды, листья, какие-то ангелочки, всё облупленное, в трещинах, посеревшее от времени, но всё ещё красивое. Стены до самого верха закрывали книжные шкафы, и книги стояли везде — на полках, на полу стопками, на подоконниках, на стульях. Старые, толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением. Пахло этими книгами — сухой, благородный, чуть горьковатый запах, — а поверх него тянуло кошачьим кормом откуда-то с кухни.

—Городецкий, — представился старик, не подавая руки. — Профессор Городецкий. Прошу.

Он провёл Дядю Жору длинным тёмным коридором, заставленным всё теми же книгами, в дальний угол, к стене у входа на кухню.

—Вот, — сказал он. — Извольте.

Дядя Жора посмотрел.

И присвистнул про себя.

На стене висел электрический щиток — но это был не щиток, это был музейный экспонат. Бронзовый, литой, с виньетками по краям, с маленькими химерами по углам — теми же лягушками и драконами, что и на фасаде. Внутри, под потемневшим стеклом, стояли пробки. Не автоматы — настоящие фарфоровые пробки с медными жучками, какие Дядя Жора последний раз видел в детстве, у бабки в селе, и то лет тридцать назад. Провода были тканевые, в матерчатой оплётке, кое-где обтрёпанной до голой жилы. Всё это было древнее, как мамонт, и работало явно на честном слове.

Дядя Жора долго это рассматривал. Молча. Потом не выдержал.

—Это что за антиквариат... — пробормотал он. — Неужели на нормальную проводку не накопили?

Профессор вспыхнул, как та самая пробка под нагрузкой.

—Как вы смеете! — голос его зазвенел. — В этой квартире жил ещё мой прапрадед. Владислав Городецкий!

— Ну и?.. — Дядя Жора непонимающе моргнул. Имя ему ничего не говорило.

Профессор всплеснул руками так, что халат взметнулся, как крылья.

—Поразительное невежество! — почти простонал он. — Тот самый Городецкий! Что построил Дом с химерами! — Он понизил голос почти до шёпота, наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, торжественное. — Говорят... он знался с тёмными силами. Прапрадед первым в Киеве провёл электричество в квартиру. Ещё в тысяча восемьсот девяностом году. Так что это не хлам, а исторические реликвии. Понимаете? Реликвии!

Дядя Жора кивнул с уважительным видом — спорить с заказчиком было не в его правилах — но про себя подумал, отвернувшись к щитку:

«Видать, профессор не в курсе, что с тех пор люди успели слетать на Луну и устроить глобальное потепление. Реликвии... Да оно ж сейчас или сгорит, или прибьёт кого насмерть».

Вслух он ничего такого не сказал.

— Да я ж не спорю, — сказал он примирительно. — Хорошая вещь. Просто старая очень. А что, собственно, не работает?

—Света нет в кабинете, — сухо ответил профессор. — И на кухне розетка искрит. Делайте, только аккуратно. Тут каждый провод — память.

—Сделаем аккуратно, — пообещал Дядя Жора и полез в сумку за инструментом.

Он повозился немного, прозвонил индикатором — фаза была, ноль был, а где-то по дороге между ними контакт пропадал. Старая оплётка, окислившиеся контакты, фарфор того и гляди рассыплется в руках. Дело, в общем, плёвое — подтянуть, зачистить, переложить пару проводов. Дядя Жора подобных щитков за свою жизнь перебрал сотни, разве что без бронзовых лягушек по углам.

—Сейчас выключу на вводе и посмотрю, — сказал он, скорее себе, чем профессору, и потянулся отвёрткой к нижнему контакту, тому, где оплётка совсем облезла.

Профессор стоял за спиной, дышал в затылок, переживал за свои реликвии.

Отвёртка коснулась контакта.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

И в этой темноте — голос. Торжественный, гулкий, идущий словно из каменного подвала, из-под земли, из самой толщи столетнего дома:

—Отныне на тебе, Георгий, лежит проклятие Кассандры. На прямой вопрос, тебе заданный, ты всегда будешь отвечать одной только правдой. Но те, кто услышит твой ответ, услышат нечто прямо противоположное. И поверят в это.

Свет вернулся.

Дядя Жора стоял, прислонившись плечом к стене, и хлопал глазами. Сердце колотилось где-то в горле. Рука с отвёрткой дрожала. Во рту был привкус железа и палёного. А в ушах ещё звенело это — гулкое, каменное, чужое.

Он медленно повернулся к профессору.

—Вы... — голос сел, и Дядя Жора откашлялся. — Вы слышали этот голос? Что это вообще было?

Профессор посмотрел на него с удивлением.

—Какой голос? — он пожал плечами. — Ничего не слышал. — Потом глянул в коридор, на дальнюю дверь, где из-под притолоки лился свет, и лицо его прояснилось. — Но электричество снова есть, и это главное. Видите? Свет в кабинете горит. Вы таки умеете, несмотря на весь ваш скептицизм.

Дядя Жора посмотрел туда же. Действительно, в кабинете горел свет — ровно, спокойно, как будто ничего и не было.

Откуда-то из-под книжного шкафа вышел огромный чёрный кот, сел напротив Дяди Жоры и уставился на него немигающими жёлтыми глазами. Долго смотрел. Потом, словно убедившись в чём-то, медленно отвернулся и ушёл обратно в темноту.

Дядя Жора вытер ладонью лоб. Ладонь была мокрая.

«Перегрелся, — подумал он. — Точно перегрелся. Жара, да ещё вчера с Николаем. Привиделось. Шарахнуло током — вот в ушах и зазвенело, всякой чуши послышалось. С кем не бывает».

Он наклонился, подобрал упавшую отвёртку, осмотрел контакт — тот, что искрил, теперь был чёрным, обугленным, но, в общем, целым. Странно. Удар был — а пробки не выбило.

— Ну ладно, — сказал он вслух, больше чтобы успокоить самого себя. — Сейчас всё доведу до ума. Минут за двадцать управлюсь.

—Прекрасно, — кивнул профессор и удалился вглубь квартиры, к своим книгам, бормоча что-то про неучей, которые не ценят историю.

Дядя Жора остался один на один со старым бронзовым щитком и его маленькими каменными лягушками.

Лягушки молчали. Но одна из них — Дядя Жора готов был поклясться — смотрела теперь прямо на него. И в уголке её бронзового рта застыло что-то очень похожее на усмешку.

Он помотал головой и принялся за работу.

Знал бы он, во что вляпался, — выбежал бы из этой квартиры, как ошпаренный, и бежал бы до самой Борщаговки, не оглядываясь.

Но он не знал. И в этом была вся суть проклятия.

Буду невероятно признателен всем добрым людям, которые перелистают мой новый опус и оставят лайки и комменты. С уважением, автор.

В которой главный герой честно просит сто, получает пятьсот, по чистой случайности оказывается единственным внятным свидетелем ограбления банка, после чего его же и записывают в сообщники, а под вечер все же отпускают, но при этом неприятности только начинаются.