Лизка под одеялом перестал мурлыкать.

—Жора, — сказала Тамара наконец, очень спокойно. — Жора. Я тебе сейчас один вопрос задам. А ты мне ответишь, как есть.

—Спрашивай.

—А кто из нас лучше? Я или она?

Дядя Жора в темноте улыбнулся. Лизка под одеялом тихо мявкнул.

—Ты, Тамара, — серьёзно сказал Дядя Жора. — Ты, Тома, гораздо лучше. Не сравнить. Я ж тебе говорю — я там оплошал. А с тобой я не оплошал ни одного раза за двадцать пять лет. С тобой у меня всё совсем по-другому, Тома. С тобой у меня правда. А там у меня — было неловко и больно.

Тамара перевернулась на бок. К нему. Дядя Жора с удивлением понял, что она улыбается в темноте.

—То-то же, — сказала она. — Голливудские звёзды, Жор. Я их в журналах видела. Тощие они. Кожа да кости. Ни одну с моими бёдрами не сравнишь. Я тебе говорю как женщина. Они там в Голливуде на диете сидят, у них рёбра выпирают. А у меня — я ж не Голливуд, я ж Глухово. У меня — есть, на чём держаться.

—Том, — Дядя Жора, ошеломлённый этим спокойствием, переспросил, — Том, ты что, не сердишься?

—Я сержусь, — спокойно ответила Тамара. — Чуть-чуть. Но в основном я сержусь не на тебя, а на неё. И на её диету. — Тамара помолчала. — Жор, а ты знаешь, я ведь в восемнадцать лет в театральный поступала. В юности. Я в Глухове в кружке играла. Я ж потом тебе показывала фотографию, помнишь, я там Татьяну Ларину играла. Я думала, актрисой стать. А потом тебя встретила, и махнула рукой, и поступила в техникум. И вот теперь я думаю — вон оно как. Если бы я тогда поступила в театральный, я б, может, в Голливуде тоже была. И тогда бы ты с этой своей, с тощей, мне в три ночи и не оплошал.

Дядя Жора молча взял Тамару за руку под одеялом.

Они оба ещё долго лежали в темноте, не говоря ничего. Лизка снова замурлыкал у их ног. Где-то на кухне тихо гудел «Норд». За окном горел жёлтый фонарь.

«Спасибо, — мысленно сказал Дядя Жора, ни к кому, наверное, или к жабе, или ко всем сразу. — Спасибо. Прислать прислали — но и вернули вовремя. Это — главное».

* * *

Под утро ему приснилась жаба.

Она сидела у него на подушке, под ухом, бронзовая, очень аккуратная, и спокойно объясняла что-то своим прокуренным голосом — как тётя Шура из заводской столовки. Жора во сне её слышал плохо — слова уплывали. Только одно у него осталось ясно. Жаба сказала:

—Ты не думай, дядька. Я тебя ещё вызову. Ты не пропадай.

И, моргнув бронзовым веком, добавила:

—А пока — отдыхай. Молодец, что вернулся.

И исчезла.

Дядя Жора во сне глубоко-глубоко выдохнул. И впервые за всё свое проклятое начало двадцать первого века, на своей собственной супружеской подушке, рядом со спящей Тамарой и с рыжим Лизкой в ногах, на Борщаговке, на пятом этаже, в обычной киевской хрущёвке, под отблеском жёлтого фонаря за окном, — впервые за всё это время киевский электрик Георгий Петрович Коваленко по прозвищу Дядя Жора уснул по-настоящему.

Несколько лет назад я пообещал читателям завершить цикл «Право на Вселенную». Похоже, пришло время выполнить это обещание. Рекомендую: https://author.today/work/607845