На полу у дивана — Дядя Жора чуть не споткнулся — лежало нечто, что когда-то было его шерстяным тапочком. Один. Второй обнаружился под столом — в ещё более плачевном виде.

На кухне — в которую Дядя Жора заглянул, всё ещё прижимая кота, — стоял неприятный запах. Миска кота была вычищена до блеска. Холодильник «Норд» был ещё работающим, но дверца у него была чуть приоткрыта — Лизка, видать, в отчаянии пытался её распахнуть, искал съестное. На клеёнчатом столе валялась перевёрнутая жестяная банка из-под кошачьего корма, давно вылизанная до сухого блеска.

—Лизка, — тихо сказал Дядя Жора коту, у которого боков не было. — Лизка, я тебя сейчас, лизонька, накормлю. Сейчас Николаш принесёт.

* * *

Тамара пришла домой в час дня.

Дядя Жора к этому времени успел: переодеться в спортивный костюм Николая (тот великоват, но всё лучше шкур); снять с себя чуни и обмыться под душем в холодной воде (горячую за неделю отключили); смыть с себя запах костра и какой-то незнакомой смазки и Канарских пыли; накормить Лизку из принесённой Николаем банки (Лизка ел молча, не поднимая головы, ушами по-прежнему обижался). Шкуры он сложил в большой полиэтиленовый пакет — Тамаре потом покажу, когда успокоится. Череп смилодона, копьё, латунный ключик и зелёный изумруд — спрятал в комод, во внутренний ящик, к спрятанным долларам. Кепку — на привычное место на крючке.

Когда в замке за дверью щёлкнул её ключ — Тамары — Дядя Жора, услышав этот звук, замер на кухне.

Дверь открылась. Шорох. Стук об пол сумки. Тишина. И — после длинной паузы — Тамарин голос:

—Жора.

Не «Жора! Ты!». Не «Жорик! Слава Богу!». Не «Жор, иди, я тебя обниму!». А просто — «Жора». Сухим, чистым, очень ровным голосом, тем самым, каким она говорила «Жора» в самые серьёзные моменты их совместной жизни.

Дядя Жора вышел в прихожую.

Тамара стояла у входа. В сером пальто, в платке, с большой сумкой в руке. Лицо у неё было — Дядя Жора посмотрел и в груди опять что-то сильно тронулось — лицо у неё было постаревшее за неделю на год. Под глазами — синяки. Морщины у губ — глубокие. Платок съехал на затылок, и было видно, что она не успела расчесать волосы как следует. Дома Тамара никогда не была такой. Дома Тамара всегда была — аккуратная.

Они посмотрели друг на друга.

—Жора, — повторила Тамара. — Это ты?

—Я, Тома, — глухо сказал Дядя Жора. — Я.

—Где ты был, Жора? — спокойно, очень спокойно спросила Тамара.

—Тома, я тебе...

—Где. Ты. Был.

Дядя Жора начал ту же версию, что говорил Николаю в машине, но не закончил. На «съёмке ремейка „За миллион лет до конца света“» Тамара его аккуратно прервала, поставив сумку на пол.

—Молчи, Жора, — сказала она. — Не надо. Я сейчас тебе всё скажу, что хочу сказать. А ты мне потом, ночью, расскажешь, как было. Сейчас я говорю.

Дядя Жора замолчал.

—Я приехала из Глухова в субботу, — сказала Тамара. — Я пирожков напекла, тебе привезла, я думала — соскучилась я по нему. Тебя нет. Я думала — пошёл к Николаю или в магазин. Я ждала. Ты не пришёл к ночи. Я Николаю позвонила — он сказал, что не видел тебя. Я не спала, я ждала. Утром — ты опять не пришёл. Я Николаю позвонила опять. Он приехал, дверь вместе ломали с участковым. Тебя дома нет. На работе нет. У профессора на Банковой нет — Николай туда тоже ездил. По больницам тебя нет. По моргам тебя нет. Я в участок написала заявление. Я неделю, Жора, не спала. Я не ела. Я тебя по-всякому хоронила, Жора, мысленно. Я думала — что-то с тобой случилось плохое. Я думала — ты у этой своей шлюхи. Я думала, может, ты с обрыва упал. Я тебя, Жора, неделю, как мёртвого, в голове своей хоронила. Я туда-сюда. Я не понимала, что хуже.

Голос у Тамары был ровный. Только глаза у неё помаленьку наливались.

—А потом, — продолжила она, — а потом ты звонишь Николаю. И Николай мне на работу — ровно час назад — звонит, и говорит: «Тома, Жора нашёлся, везу его домой». И всё.

—Тома...

—Молчи, Жора. — Тамара глубоко вздохнула. — И ещё одно. Я тебя, Жора, прощаю. Сейчас. До того, как ты что-то расскажешь. Прощаю. Потому что — Жора, ты мой. Прощу. Что бы ты ни нарассказал. Только за то, что вернулся.

И в эту секунду у Тамары наконец потекли по щекам слёзы — ровные, тонкие, два ручейка вниз, и Тамара сняла с шеи платок, и стала им вытирать глаза, и ноздри у неё подрагивали, и Дядя Жора понимал, что если он сейчас сделает один неловкий шаг, или скажет одно неправильное слово, или, не дай Бог, попробует пошутить, — то всё, что между ними двадцать пять лет было, может в эту минуту разлететься. И никакой Ракелью Уэлч не залатается.

Дядя Жора, не делая никаких неловких шагов, очень медленно прошёл к Тамаре. Очень тихо взял её под локти. Прижал к своей борщаговской груди, ещё пахнущей где-то по краям первобытным костром. Молча, не говоря ничего, постоял с ней так минуту. Тамара плакала молча, у него на свитере (Николаевом), и не отстранялась.

Минут через пять она тихо сказала ему в свитер:

—Жор. Прости.

—Это мне у тебя прощения просить, Том, — выдавил Дядя Жора. — Это я тебя оставил. Это я тебя неделю. Это я.

—Жор. — Тамара отстранилась, посмотрела ему в лицо мокрыми глазами. — Жор. А что у тебя на щеке? Это что — царапина?

—Это, — серьёзно ответил Дядя Жора, — это, Тома, я тебе ночью расскажу.

* * *

Ночь была тихая.

Тамара легла спать только к двенадцати — у неё на это, как Дядя Жора понимал, ушла вся её женская выдержка, потому что она и так не спала неделю, и спать к двенадцати дочка её матери научила её ещё в детстве. Лизка лежал у Тамары на ногах, мурлыкая. Кот, наконец, простил, дав хозяйке свою кошачью индульгенцию. На хозяина он смотрел всё ещё с укором, но укор был уже не семидневный, а так — обычный, бытовой.

Дядя Жора долго лежал рядом с Тамарой, в темноте, в их собственной супружеской спальне, и не мог заснуть. На стене лежал отблеск дальнего жёлтого фонаря — за окном горел тот самый фонарь, что и две недели назад. Под боком тёпло дышала Тамара. У ног мурлыкала рыжая лапа. Где-то на кухне тихо гудел «Норд».

Всё было — нормально.

«Том», — наконец, тихо сказал Дядя Жора в темноту.

—Что? — отозвалась Тамара. Не спала, значит.

—Том. Я тебе обещал ночью рассказать.

—Расскажи.

Дядя Жора собрал в груди весь воздух, какой у него был, и пошёл говорить правду.

—Том, — сказал он, — то, что я Николаю в машине рассказал, — это полуправда. Я в Сочи не был. На съёмках ремейка я был, но не в Сочи. Я был... я был в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. На Канарских островах. Голливудцы снимали фильм. «Миллион лет до нашей эры». Меня туда нечаянно занесло проклятие.

Тамара молчала.

—А до того, — продолжил Дядя Жора, понимая, что или сейчас, или никогда, — я был в первобытной пещере над Днепром, в сорока тысячах лет до нашей эры. Я там, Том, познакомился с двумя мужиками — один из параллельной Земли, другой из Атлантиды. Мы с ними ели оленину и осетровую уху, я не доел. У атланта в подарок у меня в комоде сейчас лежит огромный зелёный изумруд. Тебе. Я тебе за двадцать пять лет ювелирки не дарил ни разу. А до того, ещё раньше, на меня в Доме с химерами наложилось третье проклятие — путешествия во времени. Через мобильник. Через будки. А до того, две недели как, я в Конча-Заспе на даче у бандита Витюши взял в комоде ключик от ячейки в швейцарском банке — он лежит у меня там же, под бельём, рядом с двадцатью тысячами долларов наличными. А до того, в августе, я полтора месяца говорил людям правду, а они слышали обратное. И, Тома, — он сделал паузу, — я там, в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, на Канарских островах, на съёмке, — я там, Тома, оплошал. С одной женщиной. Голливудская звезда. Очень молодая. Пришла ко мне в трейлер в три часа ночи в халате. Я не смог отказать. Тома, ты, пожалуйста, меня прости, или не прости — но я тебе должен был сказать. Я не хочу, чтобы у меня от тебя что-то было неназванное.

Тамара долго молчала.