Мастер вздохнул, как вздыхают взрослые перед ребёнком.

—Из Австралии он, — медленно сказал мастер, обращаясь к младшему. — Слышь, Митяй. Из Австралии. Понимаешь?

—Из Австралии, — благоговейно повторил Митяй.

—У них там, видишь, все так ходют. В шкурах. Это у них рабочая форма у электриков. С шестнадцатого века. И копья у них.

—И копья, — кивнул Митяй.

—А копья им зачем? — мастер вопросительно поднял брови на Жору. — Для виду? Или работают они ими?

—Для защиты от бродячих собак, — твёрдо ответил Дядя Жора. — У нас в Австралии собаки бродячие — страшные. Динго называются. Кусаются. Так что у нас, у электриков, всегда копьё при себе. Положено.

—Понимаешь, Митяй, — обратился мастер опять к младшему. — В Австралии собаки страшные. Динги. Кусаются. У них там электрик без копья на работу не выйдет. Положено.

—Положено, — благоговейно подтвердил Митяй и чуть отступил, давая Жоре дорогу.

—А череп? — мастер всё же был мастер и просто так посетителей не пускал. — Череп зачем?

—Череп — это от собаки, — спокойно объяснил Дядя Жора. — Самой страшной. Которую я в Австралии лично вот этой отвёрткой убил. Знак квалификации. У нас, в Австралии у электриков-мастеров — каждый свой череп положено иметь. Кто без черепа — тот не мастер.

—А лицензия есть? — на всякий случай спросил мастер.

Дядя Жора, понимая, что лицензию из австралийского профсоюза электриков он сейчас, в одна тысяча восемьсот девяностом году, без подготовки не предъявит, — достал из сумки то, что у него было наиболее похожего на документ. А именно — индикатор. Тонкую отвёртку с прозрачной рукоятью, в которой сидела маленькая неоновая лампочка.

—Вот, — сказал он, подняв индикатор к небу. — Это австралийский цеховой знак. Видите, лампочка внутри?

Мастер с Митяем благоговейно посмотрели на лампочку. Лампочка внутри индикатора, понятное дело, не горела — для её свечения нужна была работающая электрическая сеть, а сетки в этом доме, ну, ещё не было, и лампочка в индикаторе была просто стеклянной колбочкой с тремя проволочками внутри. Но мастер и Митяй стеклянной колбочки в металлической отвёртке в одна тысяча восемьсот девяностом году не видели в принципе. Они оба замерли, как замирают перед чудом.

—Стеклянное колечко, — пробормотал Митяй. — С нитями внутри. Это что же... это что же она такое?

—Это, — внушительно объяснил Дядя Жора, — наша австралийская электрическая лампочка нового образца. У вас здесь скоро такие повсюду будут. Учитесь, ребята, у нас, заграничных. Можно пройти?

—Дикари они и есть дикари, — наконец вынес вердикт бородатый мастер, обращаясь Митяю. — Хоть и в электричестве знаются. Что ты с них, заграничных, возьмёшь. Хорошо хоть, на работу пришёл. Проходи, мастер, к Владиславу Владиславовичу. Они на третьем этаже, в кабинете. Только сапоги вытри. То есть нет, чуни вытри. По чистому идём — там полы крашеные.

—Спасибо, добрые люди, — серьёзно сказал Дядя Жора и ступил на крыльцо.

* * *

В подъезде Дома с химерами всё пахло свежим деревом, мелом, известью и, отдельной нотой, тем самым лаком, которым в киевских квартирах конца девятнадцатого века покрывали паркеты. По стенам, на свежеположенной штукатурке, лесенкой шли тонкие линии — Дядя Жора, специалист, сразу узнал — это шла прокладка электропровода. Деревянные короба, в которых должен будет лежать провод, ещё не были закрыты, и из них торчали хвостики голой меди. Это значило одно: проводка ещё не подключена. Сети нет. Щитки не работают.

Это значило — у Дяди Жоры в груди застучало — что у него есть шанс.

Маленький, очень узкий, но шанс. Если он успеет сейчас, пока работники ещё внизу и пока в квартире Владислава Владиславовича никого, кроме самого Владислава Владиславовича, не оказалось, испортить тот щиток до того, как его подключат, — он, возможно, выйдет отсюда чистым. Без проклятия. Без звонков с невозможных номеров. Без всего.

Он поднялся на третий этаж — медленно, стараясь, чтобы чуни не очень шлёпали по чистому паркету. Дверь нужной квартиры он, что характерно, узнал сразу — она была та же самая, дубовая, тяжёлая, только без бронзовой таблички (та табличка появится позже). Дверь была приоткрыта. Из квартиры доносился ровный, спокойный, размеренный мужской голос, что-то с кем-то обсуждавший.

Дядя Жора, прижавшись к косяку, осторожно глянул в щель.

В коридоре, по которому Жора в своём собственном веке столько раз ходил, стоял он. Тот самый. Только живой.

Владислав Городецкий.

Был он, как и положено, в сюртуке. Только сюртук был не прозрачный, не зыбкий, не подрагивающий по краям. Сюртук был хорошего тёмно-серого сукна, по фигуре, с цепочкой от часов поперёк жилета — той самой цепочкой. Бородка у Владислава Городецкого была — та самая клинышком, седоватая. Только не седая по-стариковски, а так — чуть тронутая, не больше. Лицо — то самое узкое, гонористое, насмешливое. Только живое. С румянцем. С блеском в глазах.

Перед Владиславом Городецким стоял ещё один мужик, в кожаном фартуке, с какими-то чертежами в руках. Они вместе что-то рассматривали — водили пальцами по схеме, что-то обсуждали. Дядя Жора, у которого в груди стучало уже совсем плохо, понял: щиток ещё не поставили на стену. Они только обсуждают, куда его ставить.

Это значит — Дядя Жора похолодел — щиток сейчас лежит где-то рядом. Не на стене. На полу. В коробе. На столе. Где угодно. Может, его и вовсе ещё не принесли в эту квартиру; может, он внизу, в ящике у бородатого мастера.

—Голубчик, — обратился неожиданно к Жоре Владислав Городецкий из коридора, не оборачиваясь, по голосу определив, что в щели за дверью стоит кто-то новый. — Голубчик, что вы там в дверях. Заходите, раз пришли. Чем могу быть полезен?

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» — «Отстойник».

https://author.today/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того — вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.

В которой главный герой возвращается на Владимирскую горку две недели спустя своего исчезновения, садится в подержанную иномарку друга Николая, и впервые в жизни сочиняет такую несусветную легенду про шабашку из Сочи, что друг Николай в неё не верит ни на грамм — но как друг делает вид, что верит.

Дядя Жора, поняв, что таиться больше нельзя, толкнул дверь и вошёл.

И в первый раз в жизни смог разглядеть Владислава Городецкого в полный, нормальный, не призрачный рост. Невысокий — оказалось, ниже Дяди Жоры на полголовы. Сухой, поджарый, очень аккуратный. И — это Дядя Жора почувствовал нутром — очень умный.

Городецкий — живой Городецкий, не желчный дух, а живой архитектор тридцати с чем-то лет — повернулся к Жоре. Окинул взглядом. И на лице у него произошло то самое, знакомое Жоре по его призрачной версии, выражение мгновенного, точного, профессионального обследования всего предмета.

—Любопытно, — сказал Городецкий после паузы. — Любопытно. Полевой Антарктики, не иначе. Чем обязан?

—Я по электрической части, — повторил Дядя Жора заученное. — Из Австралии. Прислали к вам. По щитку.

—А, — Городецкий приподнял бровь. — Австралия. Когда у меня в смете было — Австралия? Я, голубчик, своих мастеров привожу из Парижа и Берлина. Из Австралии у меня — не было.

Дядя Жора понял, что версия лопается, и быстро сменил тактику.

—Извините, барин, — сказал он, опуская голову. — Виноват. Я не от вас. Я от себя. Я просто... — он на секунду затруднился, потом честно, в первый раз за всю эту главу, выдохнул: — Я просто хотел посмотреть. На щиток. Очень мне это интересно. Я мастер. Просто посмотреть.