Сумку — на плечо. Череп смилодона — в правую руку, под мышку. Копьё — в левую руку, наискось, чтобы не зацепиться в дверях. Кепку — на голову. Латунный швейцарский ключик — он был в нагрудном кармане, на месте. Изумруд богини Иссиды — там же.

Перед тем как нажать зелёную кнопку, Дядя Жора, постояв секунду, аккуратно положил на столик трейлера записку Ракели Уэлч обратно — лицевой стороной вниз. Чтоб не нашли. И — отдельно — рядом с цветочками положил маленький свой подарок: одинаиз мелких отвёрток из набора, та, что покрестовее. А рядом два камешка, синий и красный, небольшие — не больше, чем пол сантиметра в диаметре. Из числа тех, горсть которых Ахмет сунул Жоре в благодарность за берцы. В довесок к Изумруду богини Иссиды. Тех самых камешков, из Индо Китая. Пусть Чаффи решит, что русский охотник так благодарит за приём. Чаффи — умный, поймёт. Отчего-то дяде Жоре показалось, что красный понравится Чаффи, а синий Ракели Уэлч. В записке он все так и написал.

И, держа все свои сокровища в одной руке и мобильник в другой, Дядя Жора большим пальцем нажал зелёную кнопку.

* * *

—Sleep tight, hunter, — успел почему-то прозвучать в его голове тонкий, хищный, заинтересованный шёпот Ракели Уэлч, — и в эту секунду стенки трейлера ушли.

Они ушли не сразу. Ушёл сначала свет от окошка. Потом ушла кровать под боком. Потом ушла лампочка над дверью, висевшая на тонком проводке. Потом ушёл стол с записочкой и цветочками. Потом ушла сама дверь.

Дядя Жора, как и в прошлый раз, опустился на корточки — он уже знал эту процедуру. Лучше падать с малой высоты, чем с большой. Под ногами у него почему-то ещё некоторое время был линолеум трейлера. Потом линолеум сделался гладкой каменной плиткой. Потом плитка сделалась деревянными досками. Потом доски сделались — Дядя Жора чуть не присел, поскольку этого он совсем не ожидал, — чем-то совсем твёрдым и неровным, как мостовая.

Сверху на него падала тонкая морось.

Это был дождь.

* * *

Когда Дядя Жора, в третий раз за свою прибыточную жизнь, осторожно открыл глаза, он обнаружил, что стоит на узкой пешеходной мостовой, выложенной грубым серым булыжником, неровным, с щелями. Над ним — невысокое, тёмно-серое небо, с которого мелко и упрямо идёт мокрая морось. Под ногами — мокрый, блестящий, отражающий редкие отблески ровный камень. По бокам — тёмные, многоэтажные, неравные между собой дома, фасады из тёмного кирпича и потемневшей штукатурки, с лепниной по верху, с маленькими железными балкончиками, на которых что-то висело — то ли цветы, то ли мокрое бельё. Вдалеке слышалось — Дядя Жора прислушался — стук подков. Не машин. Подков. Лошади. Тяжёлые, ровные, далеко тянущие что-то — то ли пролётку, то ли возок.

Где-то совсем рядом, за углом, прокричал торговец — нараспев, по-русски, с южным акцентом: «Бубли-ики! Свежие, го-орячие бу-у-ублики!»

Дядя Жора, стоя в первобытных шкурах, в чунях из ахмедова волка, в кепке, с черепом саблезубого тигра под мышкой, с копьём и потёртой сумкой, на узкой булыжной мостовой под мелкой моросью, под фасадом, на котором — Дядя Жора, медленно подняв глаза, прочёл — на фасаде белой краской по тёмной штукатурке было аккуратно выведено: «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова. Дешево и удобно. Имеется самовар».

Г. А. Феодорова. Феодорова. Через «о» во втором слоге. Старая орфография.

—Мама, — сказал Дядя Жора вслух, и голос у него почему-то был не сипловатый, а наоборот, очень тонкий, как у мальчика. — Мама. Это что же. Это что же тут такое.

И в эту минуту, очень близко, из-за поворота, мимо него, по той же булыжной мостовой, шурша широкими длинными юбками и подняв над собой смешной складной зонтик, прошла молодая женщина в шляпке с лентой, в светло-серой шали, под которой блестели короткие черные сапожки. Она прошла, не сразу заметив Дядю Жору. А когда заметила — на самом конце переулка — обернулась.

И завизжала так пронзительно, что её визг услышал, видимо, не только Дядя Жора, но и тот самый торговец бубликами, потому что бублики тут же оборвались на полуслове.

Дядя Жора, понимая, что его сейчас, по всему, ждут серьёзные объяснения по поводу его внешнего вида с какими-нибудь чиновниками одна тысяча восемьсот девяностого года, тяжело вздохнул, поправил на голове кепку — единственный современный предмет, который он мог бы предъявить в качестве смягчающего обстоятельства, — и сделал первый шаг к женщине, поднимая обе руки в успокаивающем жесте.

В руке у него было копьё. Под мышкой — череп саблезубого тигра.

«Это, — мысленно отметил он, — будет долгий разговор».

***

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала еще еще более пронзительно, так что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику.

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» — «Отстойник».

https://author.today/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того — вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.

В которой главный герой попадает в одна тысяча восемьсот девяностый год, прямо к Дому с химерами, решает раз и навсегда покончить с проклятым щитком в момент его монтажа — и получает от бронзовой жабы окорот в духе уборщицы из заводской столовки.

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала так пронзительно, что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику. Дядя Жора, стоя посреди мостовой в первобытных шкурах, с копьём в одной руке и с черепом саблезубого тигра под другой мышкой, попытался изобразить рукой жест успокоения.

Жест не помог. Жест, по правде, не очень-то и мог помочь, поскольку рука у Дяди Жоры была в шкурной перчатке-рукавице (мерийной костюмерши, ещё канарской), и снизу у этой рукавицы свисал длинный шнурок с привязанной к нему медвежьей костью.

—Святые угодники, — выдавила женщина наконец, прижав одну руку в перчатке к шляпке, а второй продолжая держать смешной маленький складной зонтик. — Святые угодники! Юная барышня визжать перестала и теперь крестилась.

—Барышня, — сипло сказал Дядя Жора, и сам услышал, как нелепо звучит у него этот старорежимный обращенье, — барышня, не пугайтесь вы так. Я — мирный. Я не дикарь. Я просто... из театра.

Слово «театр» Дядя Жора сказал с особенной серьёзностью, потому что только что, краем подсознания, его осенило. Раз уж его за актёра приняли в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом, то и в восемьсот девяностом возьмут — кто их разберёт, эти времена, везде есть искусство.

—Из театра? — переспросила барышня, слабея.

—Из театра. С представления. Гримом, видите, не успел смыться. Спешил. Простите Бога ради. Не пугайтесь.

Барышня, ещё дрожа, попыталась поправить шляпку. Шляпка от пережитого визга косо съехала на ухо. Барышня посмотрела на копьё. Посмотрела на череп. Посмотрела ещё раз на Дядю Жору.

—А копьё, — сказала она осторожно, — копьё-то у вас зачем?

—Реквизит, — твёрдо ответил Дядя Жора. — Несу в реквизиторскую. И череп. И всё. Покажу — и сдам. Сейчас вот направо за угол и сдам. Простите, что напугал.

—А-а-а, — успокоенно протянула барышня, и в её больших серых глазах постепенно стало проступать вместо ужаса нормальное любопытство образованной девушки конца девятнадцатого века. — А что за пьеса, позвольте узнать? Я как раз театры... я обожаю. Я в этом году видела на Думской «Грозу»...

—«Грозу», — сосредоточенно подтвердил Дядя Жора, у которого школьная программа из глубин памяти ещё помнила слово «Островский». — «Грозу» я тоже... видел. А у нас сейчас, простите, экспериментальное. Из жизни первобытного человека. Про охоту, всё такое. Современный извод.