А каменные химеры на карнизах слушали его и согласно поскрипывали в темноте.

В которой главный герой впервые знакомится с правилами загробного мира — концепцией «нирваны как кубика сахара в чае» — и помогает покойному соседу Аркаше допить припрятанную бутылку, чтобы дать его душе уйти, как уходят все.

Утром Дядя Жора долго не мог решиться выйти из подъезда.

Он стоял на лестничной площадке между третьим и вторым этажом, у окошка с грязным стеклом, и смотрел вниз, во двор. Двор был обычный, борщаговский — пыльные тополя, песочница с давно не сменянным песком, бабки на скамейке, мальчишка с собакой, чья-то «копейка» с приоткрытым капотом. Всё знакомое. Всё людское.

Но Дядя Жора, набивший вчера на этом самом дворе шишку о новое своё проклятие, уже знал — то, что глазами видишь, ещё не всё, что есть. За спинами бабок, под тополями, у песочницы — везде могло что-нибудь висеть. Полупрозрачное. Желчное. С претензиями к мобильному телефону и состоянию проводки.

Город большой, рассуждал он, прислонившись лбом к холодному стеклу. Население — миллионы. Из этих миллионов за всю историю Киева сколько уже померло — поди посчитай. Тысяч сто, наверное. Или больше. И если хотя бы каждый сотый из них застрял здесь, как тот старик в углу, — то это, выходит, тысяча душ на район. На один борщаговский район — тысяча. И все они теперь его, Дяди Жоры, ждут не дождутся: вот, мол, идёт наконец живой человек, который видит и слышит, давай-ка мы к нему гурьбой, со всеми накопленными за сто лет печалями и просьбами.

«Затопчут, — мрачно подумал Дядя Жора. — Раздавят. И не отплюёшься».

Он подозревал, что вчерашнее благополучное возвращение из Дома с химерами — счастливая случайность. Проклятие, видимо, ещё толком не вступило в силу. Раскачивалось. Как старый трактор зимой — пыхнул, заглох, ещё разок, ещё, и только потом заработал ровно. Вот сегодня и пойдёт работать ровно. Сегодня их попрёт.

Он постоял ещё немного, собираясь с духом. Потом сказал себе: «А куда деваться-то. Не сидеть же в подъезде до старости». И, втянув голову в плечи, спустился по ступенькам.

Дверь подъезда скрипнула. Дядя Жора шагнул на улицу.

И — ничего не случилось.

То есть совсем ничего. Бабки на скамейке его даже не заметили. Мальчишка с собакой пробежал мимо, отчаянно крича на своего пса. «Копейка» возле подъезда стояла как ни в чём не бывало, и хозяин её, мужик в майке, неспешно копался под капотом. Двор был — как двор. Никаких полупрозрачных. Никаких желчных стариков. Никаких голодных теней.

Дядя Жора недоверчиво огляделся. Сделал несколько осторожных шагов. Прищурился, всматриваясь в тени под тополями. Тени были как тени, без жильцов.

«Может, и пронесло, — робко подумал он. — Может, оно того... разовое явление было. Один дух — на квартиру с щитком. А по городу — ничего».

Эта мысль грела минут десять. Ровно до тех пор, пока он не дошёл до своих гаражей.

* * *

Гаражи стояли в дальнем углу двора, за хоккейной коробкой, — десяток ржавых жестяных коробок, у которых местные мужики держали свои «Запорожцы», «Жигули» и прочее боевое наследие позднего совка. У торца ближайшего гаража была лавочка — деревянная, с облезшей краской, и при ней колченогий столик, сколоченный из ящика. Это и было то самое место. Их штаб. Тут они с Николаем сиживали вечерами за пивом, тут решали мировые вопросы, тут — год за годом — обсуждали курс доллара, цены на колбасу и кто из соседей опять женится.

Дядя Жора и не собирался туда заходить. Он шёл мимо, к остановке. Но в последний момент скосил глаза — и встал.

На лавке сидел Аркаша.

Дядя Жора моргнул. Не помогло. Аркаша всё так же сидел — на своём обычном краешке, чуть наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени и уронив голову. Серый, мятый, в стоптанных ботинках. Он смотрел куда-то перед собой, на песок, на пустую пыльную землю под лавкой, и в глазах его не было ничего. Совсем. Это были глаза человека, который сидит так уже очень долго — и собирается сидеть ещё столько же.

Беда была одна. Аркаша помер полгода назад. От запоя. Хоронили его на ровненьком, рядом со старой почтой, и Дядя Жора с Николаем тогда пришли на похороны, выпили помянуть, и Николай, помнится, плакал.

Дядя Жора медленно подошёл. Сел на дальний конец лавки. Аркаша его как будто не замечал. Сквозь Аркашины руки, упёртые в колени, неотчётливо просвечивала пыльная доска лавки.

— Ну здравствуй, — сказал Дядя Жора негромко. — Аркаша. А ты-то здесь как оказался?

Аркаша вздрогнул. Поднял голову. И в первый момент его серое, отрешённое лицо не выразило вообще ничего, а потом — медленно-медленно — на нём проступило недоверие. Потом удивление. Потом дикая, неожиданная радость.

— Жора?! — выдохнул он, и голос у него был такой же, как при жизни, чуть сипловатый. — Ты что, меня видишь?!

— Вижу, — вздохнул Дядя Жора. — И слышу. Со вчерашнего дня вот так.

— Ох ты ж, — Аркаша подскочил на лавке — точнее, как-то развернулся к нему всем своим полупрозрачным корпусом, — ох ты ж ё-моё, Жора! Ты не представляешь! Я тут сижу — полгода! Полгода, понимаешь?! И хоть бы одна живая душа! Мимо ходят, не видят, через меня иной раз пройдут — и не охнут. А ты сел и сразу так буднично — «здравствуй, Аркаша». Я думал, у меня крыша съехала окончательно. Хотя какая у меня крыша, когда я и сам уже не пойми что...

Он торопился, захлёбывался, не закончив одной фразы, бросался в другую — словно боялся, что Дядя Жора сейчас встанет и уйдёт, и опять придётся сидеть полгода в одиночестве на лавочке.

— Тише, тише, — Дядя Жора слегка успокоил его жестом. — Никуда я не денусь. Сижу. Объясни ты мне толком. Ты ж это... того... полгода как.

— Того, — кивнул Аркаша. — В точности того. И вот, понимаешь, не ухожу. Все уходят, а я не ухожу.

— А куда уходят-то? — осторожно спросил Дядя Жора.

Аркаша поскрёб полупрозрачный подбородок.

— А кто ж его знает, — сказал он. — Туда. Дальше. Я тебе так объясню, Жора, как сам понимаю, а понимаю я мало. Вот человек помер. И — пуф. — Аркаша щёлкнул прозрачными пальцами; щелчка не получилось, просто беззвучное движение. — Растворился. Как кубик сахара в чае. Расплылся, ушёл, нет его. Куда — никто тебе не скажет, я там не был. Но ушёл. Подавляющее большинство, Жора, так и уходят. Раз — и нету. Вот тебе и весь загробный мир. Никакого ада с котлами, никакого рая с яблоками. Просто... — он повёл рукой, — растворение. Спокойствие. Нирвана какая-то, не знаю.

— А ты? — Дядя Жора смотрел на него во все глаза, и впервые за два дня ему стало не страшно, а интересно.

— А я — нет, — горько сказал Аркаша. — И не я один. Есть нас такие. Зацепившиеся. Призраки. Духи. Привидения. Кто как нас обзывает. Нас немного — на сто человек один, может, и меньше. Большинство-то уходят чисто. А мы — кому что-то такое не дало уйти. Зацепка. Долг. Слово. Обещание. Что-то такое, что в момент смерти не успел доделать или доказать. И вот это «недоделанное» тебя и держит. Колом. Как тот гвоздь у Чехова.

— А когда доделаешь?

— А когда доделаешь — отпустит, и уйдёшь, как все. Тихо, спокойно. Кубиком сахара. — Аркаша мечтательно прищурился. — Я, Жора, об этом полгода мечтаю. Не поверишь как. Ты не думай, тут сидеть на лавке — тоже не сахар. Ни выпить тебе по-человечески, ни поговорить, ни пожрать. Сидишь и сидишь.

Дядя Жора подумал. С его проклятой работы по чужим квартирам он немного, но соображал — и про обещания, и про слово, и про мужиков, которые умирали с чем-то на сердце.

— Так у тебя, — сказал он, — выходит, дело какое-то незаконченное.

— Выходит, — согласился Аркаша. — Ровно одно. — Он горько хмыкнул и помотал прозрачной головой. — Сам себя, дурака, и заколдовал. Помнишь, как меня скрутило в последний раз? В мае?

— Помню, — кивнул Дядя Жора. — Тебя ещё «скорая» забирала, прямо отсюда.

— Ага. Лежу я в больнице, понимаю, что кранты. И вот лежу и думаю: эх, есть у меня заначка. Знатная заначка. Не доставал я её для самого-самого, на чёрный день. И, чувствую, не доберусь я уже до неё. Жалко-то как! И, не помню уже, вслух я сказал или про себя, но точно сформулировал: «Никуда, мол, не пойду, пока ту самую заначку не выпью». Сказал — и помер. И вот не иду никуда. Сижу. Из-за поллитры, Жора. Из-за поллитры пшеничной, которая стоит в гараже, в моём, под канистрой с антифризом, в углу, в полиэтиленовом пакете, всё лето там провела, перезимовала, ждёт.