— И что? — Дядя Жора посмотрел на него с возрастающим интересом.

— А то, — сказал Аркаша, — что выпить я её не могу. Понимаешь? — Он жалобно протянул прозрачную руку и потыкал ею в столик; рука прошла сквозь, не задев ни щепки. — Я ничего больше не могу взять. Ни папироску, ни кружку, ни баб даже за зад ущипнуть, хотя надо признаться, что и при жизни не часто... В общем, всё. Я полгода, Жора, у этого гаража сижу и думаю: вот же она, родная, в десяти шагах. Поднажми — и достанешь. А не достать. И уйти не могу — слово себе дал. Замкнутый круг.

Дядя Жора потрепал лоб ладонью. Потом задумчиво посмотрел на гараж — третий с краю, аркашин, помнил его. Замок там был дешёвенький, ушастый, его и поддеть можно было пальцем, не то что отмычкой.

— Ну, — сказал он. — Это, в общем-то, дело поправимое.

* * *

С замком он разделался за минуту — у Дяди Жоры в сумке всегда был обломок проволоки на такие случаи, а к чужому замку рука у него тянулась только по этой причине. Откинул петлю, потянул дверь, заскрипели петли. Внутри, как и положено, пахло резиной, бензином, старым тряпьём и слабенько, едва-едва, — пшеничной.

Аркаша полупрозрачным силуэтом мялся в дверях. Войти не решался — то ли стеснялся, то ли побаивался.

— Где, говоришь? — деловито спросил Дядя Жора.

— Под канистрой, в углу. В пакете. Не разбей, Жора, осторожно.

В углу действительно стояла канистра — пузатая, тёмно-зелёная, тяжёлая. Дядя Жора крякнул, отодвинул её. Под канистрой обнаружился полиэтиленовый пакет с надписью «Сильпо», явно пристывший к бетону, и из-под пакета торчал угол этикетки. Дядя Жора аккуратно отлепил пакет, вытащил.

Бутылка была — что надо. «Пшеничная». Тёплая от лета, в пыли, но целая, ни царапины, и пробка нетронутая. Под бутылкой — Дядя Жора не сразу заметил — был ещё свёрток. Газета, замотанная скотчем, тоже припылившаяся.

— А это что? — спросил он, доставая свёрток.

Аркаша в дверях помрачнел.

— А это, Жора, — сказал он, — отдельная история. Это от Варвары.

— Прятал?

— Прятал, — вздохнул Аркаша. — Самое горькое, что не так уж и много, а прятал. Так, по мелочам. С шабашек, с переездов, кому что починил... Жил-то я при Варваре подкаблучником, всё в общую кассу шло. А мужику ж надо, ну, на своё. Тут полбанки купить, тут ребятам поставить. Вот и набралось. Прятал, прятал — и помер, не успел потратить. Ну, и она ж не знает. Думает, всё спустил.

Дядя Жора повертел свёрток в руках. Был он тяжеленький — там, как чувствовалось через газету, лежала пачка купюр.

— Сколько там? — спросил он.

— Да я и сам не помню точно, — Аркаша почесал прозрачную макушку. — Около полутора тысяч было. Может, чуть больше. — Он помолчал. — Слушай, Жора. А ты бы это... к Варваре снёс, а? Раз уж такое. Я-то всё, я отчалю сейчас, как выпью, а ей пригодится. Она мужика похоронила, а одна осталась — сам знаешь, как нынче. Тяжко.

— Снесу, — сказал Дядя Жора. — Не вопрос.

— Только ты ей не говори, что от меня. Не поверит. Решит, что ты пьяный придумал. Или, того хуже, обвинит, что в гараж залез воровать да угрызся совестью.

— Не дура же, — буркнул Дядя Жора. — Соображу.

Они вернулись на лавку. Дядя Жора аккуратно поставил бутылку на столик. Свёрток с деньгами положил рядом. Постучал ногтем по пробке.

— Ну? — сказал он. — Открывать?

— Открывай, — выдохнул Аркаша. И впервые за весь разговор в его прозрачных глазах что-то засветилось — какое-то нетерпеливое, давно копившееся, почти живое.

Дядя Жора срезал перочинным ножом сургуч, вывернул пробку — пробка пошла туго, со сладким лёгким хлопом. По столику растёкся знакомый, чуть медовый запах. Он протянул бутылку Аркаше — и осёкся: ну как тот возьмёт-то, если рука у него сквозь столик проходит?

Но Аркаша протянул ладонь — серьёзно, медленно, с тем особым выражением, с каким умирающий тянется за причастием, — и пальцы его сомкнулись на горлышке. Аккуратно. Точно. Бутылка не выскользнула, не упала. Она тихо приподнялась над столом, повисла в воздухе на чуть мерцающей кисти Аркаши, и Дядя Жора, на секунду забывший дышать, увидел, как Аркаша подносит её к губам.

И как пьёт.

Не глоток. Не два. Аркаша запрокинул голову — небо над двором заволокло первой осенней облачностью — и пил, и пил, и пил, и было в этом что-то такое торжественное и одновременно жалкое, что у Дяди Жоры защипало в носу. Полгода ждал. Полгода сидел на этой лавке. И вот наконец — допивает.

Он не оторвался, пока бутылка не опустела вся. Совсем. До дна.

А потом — Дядя Жора смотрел и не мог отвести глаз — Аркаша поставил пустую бутылку обратно на столик — теперь это была обыкновенная стеклянная пустая бутылка, и она стукнула о доску как самая настоящая, — и медленно выдохнул. И с этим выдохом будто что-то с него сошло. Будто пыль смыли. Лицо у него разгладилось. Серость отступила, проступило знакомое — живое, чуть нетрезвое, доброе аркашино лицо, такое, каким Дядя Жора помнил его лет десять назад, ещё не сильно битого жизнью.

— Ну, — сказал Аркаша. — Хорошо. Спасибо тебе, Жора. От всей души.

— Да чего там, — Дядя Жора смутился. — Сочтёмся.

— Не сочтёмся, — улыбнулся Аркаша. — Я ж ухожу. Туда. — Он показал куда-то вверх. — Растворяюсь. Кубиком, помнишь? И знаешь что... — он наклонился ближе, и от него больше не тянуло холодком, а тянуло чем-то тёплым, домашним, — ты, Жора, не бойся нас особо. Мы, духи, не страшные. Мы скучные. И жалкие. Каждому свою заначку допить хочется, понимаешь? У каждого она своя. У кого-то — поллитра. У кого-то — слово непрощённое. У кого-то — ребёнка не дорастил, не довёл за руку до школы. Помогай по силам, не сильно убивайся, всем не поможешь. А я тебе — спасибо, Жора. Ты мне сахар вернул. Я теперь — сладкий.

Он слабо хмыкнул собственной шутке.

И — растворился. Не сразу, медленно, в три-четыре медленных мерцания, как кадры стирающейся плёнки. Только пустая бутылка осталась на столике да слабый медовый запах в воздухе.

Дядя Жора посидел ещё немного, глядя на пустое место рядом. Потом тяжело встал, сунул свёрток с деньгами под куртку, бутылку выбросил в урну, закрыл гараж и пошёл к остановке.

На душе у него было странно. Не то чтобы плохо — наоборот, как будто что-то небольшое, но важное, встало в нём на место. Будто сам он стал чуть полнее. И ещё — ну да, можно сказать и так — чуть-чуть сладче.

К Варваре он пошёл на следующий день. Не потому, что откладывал, — просто не любил такое делать с наскоку. К таким вещам, считал Дядя Жора, надо подходить трезвой головой и проветренной совестью.

Варвара жила в соседнем доме, в первом подъезде. Открыла она сама, в халате, с папильотками на лбу, — пожилая, грузная, с тем особым выражением вдовьего лица, которое появляется ближе к концу первого года после похорон: уже без острого горя, но ещё с прочной обидой на весь оставшийся мир.

— Чего тебе, Жора? — буркнула она вместо приветствия. — Если опять про Аркашины долги — то нету у меня. Сама на пенсию живу.

— Да я наоборот, — сказал Дядя Жора и полез за пазуху. — Я отдать.

Он вынул свёрток. Положил его на тумбочку в прихожей — Варвара так и не пригласила его пройти.

— Что это? — она недоверчиво ткнула в свёрток пальцем.

— Деньги, — спокойно сказал Дядя Жора. — Аркашины. Полторы тысячи. С процентами.

— Какие ещё процентами?

— Ну как, — Дядя Жора почесал нос, стараясь говорить ровно и обстоятельно. — Брал я у него, понимаешь, полгода назад. На срочное. Договорились, что верну с двадцатью процентами. Он мне поверил, как другу. А потом — ну, ты сама знаешь, — оборвалось. Я и думаю — что ж теперь, добру пропадать? Долг есть долг. Принёс, отдаю. Получите, распишитесь.

Варвара медленно развернула газету. Внутри, как и обещал Аркаша, лежала пачка купюр — мятых, мелких, по-аркашиному, без всякой аккуратности перевязанная резинкой.

И Варвара тут же преобразилась — мгновенно, как меняются в кино одни декорации на другие.

— Вот пьяница! — Она схватилась за щёки. — Вот сукин сын! Вот скотина! Полгода, как закопали, а от него до сих пор сюрпризы! Это ж он от меня прятал, гад! Вот так и знала, что было что-то! Я ему: Аркаша, ну где ж деньги? — а он мне: что вы, Варенька, какие деньги, всё в дом, всё в дом... В дом, как же! — Она потрясла свёртком. — Деньги по другу растусовывал, паразит!