Полез бы Серёжка Лысенко без раздумий.

Серёжки Лысенко тут не было.

Был Дядя Жора Коваленко, сорока семи лет, киевский электрик, и у него за плечами был только тот же самый сорокалетний — теперь, выходит, сорокатысячелетний — опыт жизни.

Он постоял с минуту. Подумал. И — поняв, что одной ночёвки в этом лесу при тех тяжёлых шагах, что он слышал, без огня и без стен он не переживёт, — поднял голову к дыре и заорал.

—Эгей! — крикнул он. — Есть кто живой?! Мужики, я добрый! Я с миром!

Голос его, отражённый от скалы и от воды, прокатился над Днепром далеко-далеко в обе стороны. Лес замер, прислушиваясь. Где-то очень далеко в чаще одна тяжёлая лапа задумчиво остановилась.

И тогда в дыре, наверху, что-то шевельнулось.

Сначала там стало темнее — будто кто-то изнутри загородил собой почти весь проём. Потом из дыры медленно высунулась башка.

Огромная. Раза в полтора больше обычной человеческой. Лохматая, с спутанной чёрной гривой, в которой что-то торчало — то ли перья, то ли веточки, то ли кости, в полумраке не разобрать. Лицо у башки было — Дядя Жора честно сравнил — на лицо как у живого человека, только увеличенное и угрюмое. Глаза мутные, как у человека, которого только что разбудили посреди интересного сна.

Башка медленно опустила взгляд. Увидела внизу маленького Дядю Жору с копьём.

И, мутно скользнув по нему глазами, задала вопрос, от которого у Дяди Жоры на секунду перестал работать тот самый сорокалетний опыт жизни.

Башка спросила. По-русски. Хрипло. Очень ясно.

—Слышь, мужик. Выпить есть?

Дядя Жора этот вопрос за свою сорокалетнюю жизнь слышал в самых разных вариантах. У каждых вторых гаражей в Киеве в его молодости такой вопрос задавали ему по два-три раза в неделю. С разной степенью трезвости и с разной мерой надежды в голосе. Дядя Жора давно научился отвечать на него спокойно, по-домашнему.

—Нет, мужик, — крикнул он наверх. — Выпить нету. Можно я к тебе так зайду?

Башка наверху подумала. Видимо, это был сложный мыслительный процесс, потому что молчала башка довольно долго. Потом, не торопясь, повернулась влево и в глубь пещеры, и оттуда, изнутри, послышался её хриплый, могучий, добродушный голос:

—Жека, тут мужик пришёл. Без бухла, говорит. С палкой и в шапке. Принимать или нет?

И из глубины пещеры — Дядя Жора едва не сел на землю — ему отчётливо ответили:

—А чёрт его знает, Ахмед. Принимай. Лишний человек тут не помеха. А там разберёмся.

—Лады, — кивнула башка сама себе и снова обратила мутный взгляд вниз, на Дядю Жору. — Заходи, мужик. Стой, не дёргайся. Сейчас лестницу спущу.

Сверху, из пещеры, к ногам Дяди Жоры упало нечто.

Это «нечто» вылетело из дыры с тяжёлым свистом и ударилось о землю так, что Дядя Жора инстинктивно отскочил. У него под ногами лежал теперь канат. Толстый — толщиной в его собственную руку у плеча. С завязанными через каждые полметра громадными узлами, размером с детский кулак. Канат уходил вверх, в дыру, и Дядя Жора, прикинув в уме его вес, понял, что весит эта штука килограммов под двести. Если бы упало ему на ногу — ногу пришлось бы оставить в первобытной Владимирской горке.

«Какой здоровый, однако, лоб эти узлы вязал, — оторопело подумал Дядя Жора. — С железом такие узлы вязать — терминатор нужен. А этот, видать, в одну каску».

Он подтянул палку-копьё под мышку. Положил руку на нижний узел. И — поскольку отступать всё равно было некуда, — начал подниматься.

Подниматься по такой лестнице действительно было удобно. Хоть и был Дядя Жора не альпинист, но и не безрукий — на работе ему приходилось лазить и на столбы, и на крыши, и в подвалы. Узлы для рук, узлы для ног, ритмично, шаг — два, шаг — два, и через минуту он уже был у дыры, и башка перед ним, отступив, втянулась внутрь пещеры, освобождая ему вход.

Дядя Жора пригнулся, шагнул через высокий каменный порог.

И оказался в первобытной однокомнатной квартире.

В которой главный герой выслушивает обстоятельный рассказ Жеки про вторжение пришельцев, гибель Юпитера и эвакуацию в прошлое и рассказ Ахмеда об Атлантиде; узнаёт о капсуле бессмертия, в которой их обоих здесь убить нельзя, и впервые в жизни слышит, что у его собственной Борщаговки своя отдельная Земля, на которой Тамара ничего этого никогда не увидит.

Пещера и впрямь была — как маленькая хрущёвка, только без хрущёвки. Размером Дядя Жора оценил её точно так, как помнил: семь на восемь, потолок где-то метра три с половиной, в дальнем углу высокий каменный карниз — как полка, на ней что-то лежало в темноте. На полу — слой чего-то, плотный, тёплый, толстый: шкуры. Много. Уложены в несколько слоёв, накиданы как попало, но щедро. Между ними — мощный, ровный костёр, сложенный из крупного валежника, и над костром, на каменной плите, на двух камнях, томилось что-то большое и ароматное, обильно пахнущее жареным мясом.

В дальнем углу пещеры, на каменном выступе, что-то белело. Дядя Жора, привыкая глазами к рыжему свету костра, не сразу понял, что именно. А потом понял — и у него снова между лопатками застучало сердце.

Это был череп.

Огромный. Не человеческий. Размером не меньше, чем у крупной коровы, но не коровий — у коровы нет таких глазниц и нет такого лба. И, главное, не коровьи у этого черепа были зубы. Из верхней челюсти торчали — длинно, изогнуто, заострённо — два клыка. Каждый по длине превосходил кисть взрослой Жориной руки. Это были клыки, которые предназначены не для жевания. Это были клыки, которые предназначены для пробивания. Для шеи. Для бока. Для жизни.

«Саблезубый, — медленно сообразил Дядя Жора, на втором году обучения в политехникуме сдававший биологию вообще нелюбимому преподавателю, но один раз случайно увидевший такую картинку в учебнике. — Тигр. Который не тигр. Смилодон, как его. Из тех, которые вымерли. Только тут, выходит, ещё не вымерли».

— Не пугайся, — сказал хриплый голос рядом с ним. — Этот уже не кусается. Он у нас декоративный.

Дядя Жора повернулся.

* * *

У костра, на одной из шкур, сидел тот, чей голос ответил из глубины пещеры. Тот, который Жека.

Был он самый обыкновенный. Лет около пятидесяти. Средний рост, плотноватый, в широкой рубахе из чего-то самотканого, в штанах из чего-то такого же, босой. Голова — кудрявая, чёрная, с уже пробивающейся сединой; борода — аккуратно подстриженная (Дядя Жора удивился: тут, в пещере, у обрыва над Днепром в сорока тысячах лет до нашей эры, человек подстригает себе бороду); глаза — внимательные, чуть насмешливые, очень живые.

Совсем не пещерный.

Совсем не первобытный.

Скорее — как Николай у Дяди Жоры за гаражами. Только умнее и без вечной кружки.

— Здорово, мужик, — сказал Жека, разглядывая Дядю Жору с тем же спокойным интересом, с каким сам Дядя Жора час назад рассматривал свою сумку с инструментом. — Проходи к огоньку. Снимай шапку. И, главное, кончай это копьё в углу прислонять, тут не убийство, тут вечер встреч. Заваливай, садись.

— Здорово, — выдавил Дядя Жора. — Я Жора. Георгий, в смысле, Петрович, фамилия Коваленко.

— Так и я Жека, — Жека усмехнулся. — Евгений, в смысле, в полном виде. Тёзки, считай. А это, — он кивнул на лохматого великана, который как раз с лязгом и хрюканьем втягивал верёвку обратно в пещеру, скручивая её в кольцо без видимого усилия, — это Ахмед. Атлант. Только ты на него не обращай внимания, он у нас не злой. Он у нас просто крупный.

— Я не пещерный, — обиженно прохрипел Ахмед, бросая канат в угол. — Я атлант. Это сильно разница, мужик.

— Заметил, — кивнул Дядя Жора. — Спасибо за приём.

— А ты что-нибудь чувствуешь? — вдруг спросил Жека, продолжая внимательно его разглядывать. — Удивление, там, паника, желание упасть на колени? Может, требование объяснить, где ты?

— Не, — честно ответил Дядя Жора. — То есть удивление есть. Но я в последний месяц так много удивлялся, что научился беречь силы. Сейчас я хочу, во-первых, к огню. Во-вторых, узнать, что у вас в этом котле, простите за нескромность. В-третьих — где сесть.