Работа выглядела простой и понятной, как всякая нормальная работа. Раз: убежище. Два: огонь. Три: еда. Если хватит сил — четыре: понять, где ты находишься и есть ли тут люди. По хорошему — в этом порядке. Потому что без убежища ночью тебя сожрут, без огня — замёрзнешь, без еды — ослабнешь, без людей — будешь сходить с ума. Дядя Жора с дядей Колей у гаражей в своё время обсуждали все эти «выживания в лесу», когда показывали по телевизору соответствующие передачи. В принципе он, Дядя Жора, был более или менее в курсе теории.

С практикой было хуже.

Из оружия у него была — он быстро прикинул — сумка с инструментом. Из инструмента полезного — крупная отвёртка с шестигранной ручкой, та самая, которой он отворачивал ржавые шурупы с дверных петель и крупногабаритные винты со старых щитков; вторая отвёртка-индикатор, с лампочкой, тонкая, для работы на тонкой нитке (в лесу — бесполезна); набор отвёрток поменьше; плоскогубцы; моток синей изоленты; зажигалка (последнее проверить!); запасной кусок медного провода в обрезке. Из несъедобного — кепка и сорок семь лет жизни. Из съедобного — ничего.

Дядя Жора достал из сумки крупную отвёртку. Подержал в ладони. Шестигранная ручка с резинкой, металлическая часть сантиметров двадцать, кончик плоский, заточенный под крестовину, но если воткнуть — воткнётся. Не нож. Но и не ничего. С такой штукой против большого зверя ты не вояка, но если на тебя кинется средний зверь и не успеет уйти — может, и обойдётся для тебя без полной катастрофы.

«Палка нужна, — постановил Дядя Жора. — Большая. Дубина. Если найду какой сук — палка плюс отвёртка плюс зажигалка, и я уже какой-никакой человек».

Он зажигалку проверил тут же — щёлкнул колёсиком. Колёсико чиркнуло, искра выскочила, и — слава тебе господи — занялся жёлтый, нормальный, тёплый язычок. Дядя Жора подержал его секунду, дунул, погасил. Сэкономил. Бензин в зажигалке был, по его ощущениям, ещё на неделю. Если экономно. Если щёлкать раз в день, по делу.

«Хорошо, — сказал он. — Хорошо. У нас огонь. У нас отвёртка. У нас изолента. Это, между прочим, не так уж и мало для сорока тысяч лет до нашей эры».

И тут он впервые за последний час позволил себе чуть-чуть улыбнуться.

Идея с убежищем у него уже была. На самом деле она была у него ещё с момента, когда он понял, где именно стоит — а понял он это сразу, по обрыву и по Днепру. Где Владимирская горка, там, ниже по обрыву, в полутора километрах вниз по течению, есть в круче маленькая скала. С детства, когда они ещё мальчишками — Жорка, Серёжка, Витька, тот же Колька-Костыль, — лазили туда от скуки и от любопытства, в этой скале была дыра. Полуметровая. И в дыре — пещерка. Не пещерка даже, а такая выдолбленная природой скальная комнатка, метра семь на восемь, с потолком в три с половиной метра. Чем не однокомнатная хрущёвка, ребята смеялись. Эту пещерку потом, в монастырские времена, церковники объявили то ли местом отдохновения какого-то святого, то ли запасником для мощей, обнесли территорию, и Печерская лавра разрослась как раз вокруг неё. Но в семидесятых, до того, как церковь окончательно заняла участок, мальчишки туда ещё лазили.

Сейчас, понимал Дядя Жора, ни лавры, ни монастыря, ни святого никакого не было. А пещера была. Скала не за десять тысяч лет образовалась, а раньше, гораздо раньше. И вход — этот самый, полуметровый, — был.

«Значит, туда, — постановил он. — Полтора километра по обрыву. К пещере. Заночую. Утром разберусь дальше».

* * *

Полтора километра по обрыву в нормальном своём городе — это была прогулка минут на пятнадцать.

Полтора километра по этому обрыву — это, как очень быстро понял Дядя Жора, было приключение часа на три, на четыре, и приключение очень неудобное.

Сначала надо было найти, как с пятачка вообще спуститься на склон, не свалившись с обрыва. Тропинки, ясное дело, никакой не было. Подлесок стоял стеной — Дядя Жора знал, что такое настоящий подлесок: они с Тамарой однажды попробовали пройти от глуховской хаты до речки «напрямик через лесок», и через двадцать метров Тамара плакала и просилась обратно. Тут было хуже. Тут не было «лесочка». Тут был лес, который никто не подстригал тысячу лет. С буреломами, с упавшими стволами, с зарослями какой-то цеплючей дряни типа ежевики, только без ягод и с шипами втрое.

Дядя Жора спускался на боку. На пятой точке. На карачках. По одному разу — почти кувырком, едва зацепился за корень. К концу первого часа он был ободран до колен, рукав куртки висел на одной нитке, кепка слетала уже четыре раза, и он ловил её матерясь. От штанов остался не штаны, а нечто, требующее серьёзного ремонта. Из съестного, как уже сказано, не было ничего.

Зато он шёл вдоль обрыва. Стараясь не приближаться к самому краю — потому что под ногами один раз земля коротко и серьёзно скрипнула, и Дядя Жора понял, что край обрыва тут не вполне твёрдый, и неосторожный человек может в одну секунду оказаться внизу, в Днепре, метров с тридцати высоты, что для электрика, не умеющего хорошо плавать, было прогнозом неблагоприятным.

Шёл медленно. И слушал.

Слушать в этом лесу было что. Помимо насекомых — а насекомых тут была, видимо, отдельная армия, и они переговаривались своими насекомыми разговорами без перерыва, — в лесу что-то постоянно жило. Где-то справа, в чаще, время от времени с хрустом ломалась ветка — крупно, не от ветра. Где-то впереди ухала какая-то птица, и ухала так, что хотелось её немедленно зашикать. Один раз — Дядя Жора замер, прижался к стволу, — где-то совсем недалеко, метрах в тридцати, кто-то прошёл. Не человек. Тяжёлый. Шёл размеренно, как идёт хозяин по своему участку. Прошёл — и не заметил Дядю Жору, прижавшегося к дубу. Прошёл и пропал.

«Тут, дядька, тебя любой может, — спокойно отметил про себя Дядя Жора. — Любой. Молись пока на ту башку, которая мимо прошла. И на эту, которая ещё не вышла».

Один раз он подобрал палку — толстый, упавший сук граба, длиной в его собственный рост, с одного конца обломанный острым углом, как заточенная пика. Палка была в самый раз. Дядя Жора подкинул её в руке, прикинул вес, кивнул сам себе одобрительно. Заточил кончик ещё и отвёрткой, посняв стружку. Получилось копьё.

С копьём и отвёрткой в кармане Дядя Жора почувствовал себя на двадцать процентов лучше. Двадцать процентов в этой ситуации — большая прибавка. Раньше он шёл как пища. Теперь — как пища, которая может укусить.

* * *

К пещере он вышел в густых сумерках.

Звёзды над ним постепенно проступали ярче, ярче, и теперь стоял настоящий Чумацкий, разлёгшийся вдоль и поперёк, со всеми россыпями, с туманностями, с этой длинной, тонкой косой, которую Дядя Жора в детстве видел один раз, в Глухове, лет в шесть. Только тогда было лето, а тут было — Дядя Жора не знал. Лето, может, осень, может. Воздух уже остыл, но не зябко; пахло мокрым листом, грибами и далеко-далеко — дымом.

Дымом?

Дядя Жора остановился. Понюхал ещё раз. Понюхал спокойно, методично. Лес был тот же. И во всём этом лесу — отчётливая, ровная, тоненькая нитка дыма. Не лесного пожара. Не молниевого. А — настоящего, костёрного. С чем-то жареным.

«Не один я тут, выходит, — медленно сообразил он. — Не один».

И вот в этот момент он увидел и саму скалу.

Скала была — та самая. Дядя Жора её узнал, как узнают однажды виденную картину. Гладкий, отвесный гранитный монолит, поднимающийся над водой Днепра, торчащий из земляной кручи, увенчанный сверху каменным козырьком. В будущем тут будут стены, кладка, золотые маковки и колокола. А сейчас — только скала и над ней лес. Ничего кроме.

И в скале — в десяти метрах над уровнем воды — была дыра. Тёмная, неправильная, овальная, размером как раз с человека, согнувшегося в три погибели. Из дыры пахло. И из дыры тёк — чуть приметно, на самой границе восприятия — отблеск.

Костёр.

Дядя Жора стоял внизу, под скалой, и смотрел вверх. Полез бы он туда полчаса назад, не задумываясь. А сейчас задумался. Потому что вверху, в пещере, явно кто-то был. И кто этот кто-то — местный, не местный, людоед, не людоед, человек или что-то ещё, — Дядя Жора не знал.