—Слышал, — глухо сказал Василенко.

И Дядя Жора с ужасом, от которого похолодело в животе, начал понимать: происходит то же самое. То же, что с профессором. Он говорит одно — они слышат другое. Прямо противоположное. Он говорит «не знаю» — они слышат «знаю». Он говорит «хотел помочь» — они слышат бог весть что.

—Подождите, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, как можно понятнее. — Подождите. Давайте ещё раз. Я этих людей вижу первый раз в жизни. Я не имею к ограблению никакого отношения. Я честный электрик. Я просто зашёл снять деньги.

—Деньги, — оживился Петренко. — Кстати о деньгах. При вас обнаружено пятьсот гривен. Новыми купюрами. Откуда?

И тут Дядя Жора понял, что пропал.

Потому что объяснить про пятьсот гривен он не мог никак. Правду — что профессор насильно всучил ему впятеро больше, чем он просил, обозвав при этом грабителем, — даже он сам понимал, что в это поверить невозможно. А теперь, с этим проклятием на языке, и подавно.

Но врать он не умел. Не научился за сорок семь лет. И потому сказал, как было:

—Это мне профессор заплатил. За работу. Я ему щиток чинил с утра, на Банковой. Просил сто, а он дал пятьсот, я не знаю почему, он не расслышал и обиделся. Это его деньги, честные, за работу.

Он говорил правду. Странную, нелепую, но чистую правду.

Петренко отложил ручку и посмотрел на него с почти восхищением.

—Красиво, — сказал он. — Нет, правда, красиво. «Получил пятьсот за наводку, профессор тут ни при чём, деньги мои, утром, на Банковой». — Он повернулся к Василенко. — Слыхали? Он практически всё признал. И про долю свою, и про сообщников, и что готовился заранее. Я предлагаю задержать до выяснения. Этот тихоня — наводчик, к гадалке не ходи. Сидел в зале, всё высмотрел, подал сигнал, получил пятьсот авансом. Классика.

Василенко молчал. Он смотрел на Дядю Жору долго, тяжело, своим всё повидавшим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего не было у молодого, — какое-то усталое сомнение. Что-то в этом грузном, простоватом мужике с грязными руками и честными глазами не сходилось у него с картинкой «наводчик». Но и слова — слова-то были яснее ясного. Сам же признался.

—Документы оформляй, — сказал он наконец, отворачиваясь. — До выяснения. Пусть посидит, подумает. Утром разберёмся.

—Я не виноват, — тихо сказал Дядя Жора в спину Василенко. — Я правда не виноват. Я просто электрик.

—Знаю, знаю, — пробормотал Петренко, заполняя бланк. — «Виноват, главарь, всё спланировал». Записал уже.

И Дядя Жора замолчал. Потому что понял наконец главное, самое страшное: чем больше и чем честнее он будет говорить, тем хуже себе сделает. Каждое его слово оборачивалось против него. Правда стала ядом. Молчание — единственным, что ему оставалось.

Просидел он в обезьяннике до позднего вечера.

Спасло его, как ни странно, не правосудие, а та самая бабушка с квитанциями да кассирша. Бабушка, отойдя от шока, в своих показаниях твёрдо стояла на том, что «вон тот добрый дядечка в кепке» лежал рядом с ней на полу, держал её за руку, чтоб не так страшно было, и шептал, что всё обойдётся. А кассирша опознала по записи с камеры всех троих налётчиков — и Дяди Жоры среди них, понятное дело, не было. Камера, в отличие от людей, проклятию Кассандры не поддавалась: она показывала ровно то, что было, без искажений.

Часов в одиннадцать вечера Василенко сам вышел к нему в коридор, где Дядя Жора сидел на пластиковом стуле, серый от усталости.

—Свободен, — сказал следователь, не глядя в глаза, и в голосе его было что-то похожее на смущение. — Иди домой. Извини, что так вышло. Бывает. — Он помолчал. — Деньги забери, вон, в конверте. И это... — он вдруг тяжело вздохнул, — ты, мужик, как-то поменьше говори в следующий раз. Очень уж ты так говоришь, что не разберёшь, где правда, где что. Себе же хуже делаешь.

—Постараюсь, — сказал Дядя Жора.

И это была чистая правда, которую, к счастью, никто прямо у него не спрашивал.

В которой главный герой возвращается под утро в пустую квартиру, безуспешно пытается объясниться с Тамарой и с Николаем у гаражей и впервые в полной мере понимает, что коту, в отличие от всех остальных, можно сказать что угодно.

Домой он добрался к полуночи.

Маршрутки уже не ходили, метро закрывалось, и последний отрезок от станции до дома Дядя Жора шёл пешком через спящий, тёмный борщаговский двор, мимо тех самых гаражей, где они с Николаем сидели сто лет назад — то есть вчера. Под ногами хрустел мелкий гравий, ветер тихо шевелил сухие тополиные листья, и в одном из дальних окон ещё кто-то поздно смотрел телевизор: в синем мерцании прыгали тени.

Окна в их хрущёвке на третьем этаже горели. Все. И кухонное, и в комнате.

Тамара не спала.

Это было плохо. Это было очень плохо. Дядя Жора знал свою жену двадцать пять лет, и за это время успел изучить все оттенки её бессонницы. Бывала бессонница тревожная — когда она ждала и переживала; такой Тамара ждала его с работы, если он задерживался по уважительной причине. Бывала бессонница сердитая — когда он опять засиделся у гаражей с Николаем сверх разумного, и тогда Тамара ждала его на кухне, нарочно положив перед собой ту самую сковородку, в которой остывал ужин. И бывала — Дядя Жора, поднявшись головой к окну и увидев в нём ровный, не мерцающий, ничего не делающий свет, похолодел, — была у Тамары и третья бессонница. Та самая, от которой по спине бежал холодок страшнее, чем от всех каменных лягушек профессора Городецкого. Бессонница, когда Тамара сидела на кухне, прямая, как струна, сложив руки на столе, и ждала объяснений.

Лифт, как обычно, не работал. Дядя Жора поднялся на третий этаж пешком, отдуваясь — за этот один день он успел постареть лет на десять, — постоял немного перед дверью, собираясь с духом. Поправил кепку. Откашлялся.

И повернул ключ.

* * *

Тамара сидела на кухне. Прямая, как струна. Руки на столе.

Перед ней — остывший, нетронутый ужин под полотенцем (Дядя Жора по очертанию полотенца сразу понял — котлеты с пюре, её фирменное «жоркино»). Рядом — телефонная трубка, снятая с аппарата и положенная отдельно, будто Тамара только что говорила с кем-то и не успела вернуть её на место. Чашка чая нетронута, бок — холодный. Тамара даже шторку на окне не задёрнула — было видно, что она с самого вечера тут сидела ровно и ничего не делала, кроме как сидела и ждала.

— Явился, — сказала она тихо.

Это «явился» было хуже всякого крика. Это «явился» Дядя Жора уже слышал в их совместной жизни раза три, и каждый раз после него следовали серьёзные семейные разговоры, после которых Тамара неделю не разговаривала, а Дядя Жора неделю молча покупал ей мимозы по дороге с работы. После третьего такого «явился» он зарёкся когда-либо опаздывать вовсе.

Сегодня — опоздал. По-крупному.

— Тома, ты не представляешь, какой день, — начал Дядя Жора, ставя сумку с инструментом у порога. — Я тебе сейчас всё расскажу, ты не поверишь...

— Не поверю, — согласилась она. — Вот это уж точно не поверю.

— Понимаешь, я утром поехал щиток чинить, к профессору одному, на Банковую, в Дом с химерами. Знаешь, дом такой, с зверями каменными на крыше, я тебе показывал в позапрошлый раз, когда мы по Крещатику гуляли. Так вот, починил, всё нормально, иду оттуда. А по дороге, представляешь, зашёл в банк, тысячу гривен поменять, и...

— В банк, — ровно повторила Тамара.

— В банк. А там, представляешь, ограбление. Прямо при мне. Трое в куртках, с пистолетами. Кассирша на пол. Меня тоже на пол. И, представляешь, потом приехали менты и нас, всех свидетелей, в милицию увезли. Потому что я, дурак, не сразу понял, как себя вести, и они меня даже в сообщники сначала пытались, говорили — наводчик. Полдня от них отбивался. До ночи продержали.

— В милицию, — повторила Тамара ровным, страшным голосом. — В милицию. До ночи. Конечно. А я тут, дура, обзвонила все больницы и морги, думала, тебя машина сбила.