— Не растусовывал, — терпеливо сказал Дядя Жора. — Дал в долг. Один раз. Под двадцать процентов.

Варвара зыркнула на него остро, недоверчиво. Потом снова поглядела в свёрток. Потом — на Дядю Жору. И мало-помалу её распирала сложная, противоречивая радость: муж был сволочью (что, в общем, не новость), деньги нашлись (а вот это — счастье), а добрый человек принёс (а это — почти что чудо, и потому подозрительно).

— Жора, — сказала она наконец, прищурившись. — Только ты мне скажи как на духу. Ты деньги-то откуда? А то, может, ты со своими гаражниками-пьянчугами стибрил где, а на Аркашу валишь, мёртвый-то не пожалуется...

— Варвара Степановна, — Дядя Жора посмотрел ей в глаза. — Ну если б я стибрил — я б тебе их сейчас нёс? Стибрил бы — и потратил, делов-то. А я несу. Значит, не моё.

Варвара пожевала губами. Логика была железная.

— Ну ладно, — буркнула она. — Спасибо. — И, помолчав, добавила, неохотно: — Хороший ты человек, Жора. Хоть и сидишь у этих гаражей вечно. Тамаре передавай... тьфу ты, забыла, она ж к матери уехала. Дура она, твоя Тамара. Такого мужика бросила.

— Не бросила, — мягко сказал Дядя Жора. — Это так. Сезонное. Урожай у матери, осень.

Возвращаясь домой, он впервые за эти дни поймал себя на том, что улыбается. Сам не зная чему. То ли тому, что Аркашиной душе теперь, видимо, легче. То ли тому, что Варваре, при всей её сварливости, тоже немножко легче — деньги-то лишними не бывают. То ли просто тому, что солнце сквозь облака пробилось, и осенний двор стал на минуту жёлто-золотой и тёплый.

«Может, и не такая уж это паскудная штука — проклятие Великого шамана, — подумал он. — Поллитру допить, деньги вдове отдать. Дело хорошее. Хоть это, ей-богу, не за деньги, не за казённые услуги — а просто так, по-людски».

Он не знал, что вторая половина этой недели заставит его пересмотреть свою точку зрения.

В которой главный герой учится разговаривать с покойниками так; задумывается, отчего же среди духов так мало по-настоящему древних — и подозревает в профессорском Городецком редкое, отдельное исключение из этого правила; и, к концу недели протягивает свою визитку чёрной сутулой старухе с немигающими глазами.

***

Следующая неделя стала для Дяди Жоры школой.

Школой невидимого. Школой умения смотреть, не глядя; видеть, делая вид, что не видишь; слышать чужие шёпоты в трамвайной давке и не выдавать себя ни единым движением лица. Это была наука непростая, давалась с трудом, и каждый день приносил новые уроки и новые конфузы.

В понедельник он сел в шестидесятый троллейбус, идущий в центр. Час пик уже спадал, но в салоне было тесно. Дядя Жора пробрался к окну, держась за поручень, и поначалу не обратил внимания на дамочку напротив. Молоденькая, лет двадцати пяти, в светлом плаще, с гладко зачёсанными волосами, тихая. Сидела у окна, аккуратно сложив руки на коленях.

И только когда мимо неё пробралась толстая тётка с авоськами — и не обошла, и не задела, а просто прошла насквозь, — Дядя Жора понял.

Дамочка медленно подняла голову. И встретилась с ним глазами. И что-то в её бледном лице дрогнуло, надежда какая-то мелькнула.

— Простите, — сказала она тихо. — Вы меня видите?

Дядя Жора, ученый позавчерашним опытом, отвёл взгляд. Старательно. Сосредоточенно посмотрел в окно — на проплывающую мимо унылую сентябрьскую улицу. В стекле, надо сказать, отражения у дамочки не было совсем. Только пустое сиденье и серое небо.

— Я понимаю, — тихо сказала дамочка, не разжимая губ — её голос как будто шёл прямо ему в голову. — Боитесь меня. Не бойтесь. Я просто... мне очень нужно одно слово передать. Маме. Она на Соломенке живёт, я адрес скажу. Совсем коротко. Пожалуйста.

Дядя Жора косил в окно. Лицо у него, наверное, было каменное — но в висках стучало. Девочка же. Совсем девочка. Что ж с ней такое случилось.

— Я под машину попала, — тихо сказала дамочка, словно отвечая на его невысказанный вопрос. — Год назад. На Воздухофлотском. И не успела помириться с мамой, мы поссорились в то утро. Совсем по пустяку, из-за обоев. Из-за обоев, представляете. И вот теперь сижу.

Дядя Жора молчал. Все его внутренние принципы — «не привлекать», «не выдавать», «жить нормальной жизнью» — отчаянно требовали отвернуться и выйти на следующей. Но что-то другое, поглубже, отчаянно мешало это сделать.

— Бабушка, — сказал он, не глядя на дамочку, а обращаясь как бы в окно, — а у вас платочек случаем не одолжите, нос вытереть? Простыл я, видать.

Тётка с авоськами, оказавшаяся как раз рядом, удивлённо порылась в кармане, достала чистую тряпицу.

— Возьмите, мужчина. Болеть в межсезонье — последнее дело.

— Спасибо, — сказал Дядя Жора и, прикрыв тряпицей рот, тихо, не разжимая губ, спросил: — Адрес ваш?

И, выслушав адрес и слово, и кивнув, ещё раз поблагодарил тётку с платочком, кивнул, и на следующей остановке тихо вышел. Доехал до Соломенки. Нашёл нужный дом. Позвонил в дверь — открыла пожилая женщина, измученная и злая.

— Чего вам?

— Я насчёт Анны, — сказал Дядя Жора. — Извините, что без предупреждения. У неё в кармане был мой телефон... я ей чинил электричество в прошлом году, она оставила. А я мобильный потерял. Сейчас нашёл, листал — наткнулся. Хотел вернуть. И ещё... — он замялся, как умеют мяться только очень честные люди, — мне неудобно, но... Аня однажды сказала, что если что — передать вам. Что она вас любит. И что обои тогда — глупость. Хорошие были обои, в полосочку.

Лицо у женщины — Дядя Жора потом долго его помнил — задрожало, обмякло. И она заплакала прямо там, в дверях, навзрыд, не стесняясь, и схватила его за рукав, и потащила пить чай. Дядя Жора пил с ней чай молча, кивая, и думал: «Один. Один эпизод. Один день. А я уже отчитываюсь по полной».

Анну он больше не видел. Видимо, и ей хватило одного слова, чтобы тоже — как Аркаша — растаять кубиком в чае.

И с этого началось.

* * *

Во вторник на Подоле его подергал за рукав — он стоял у газетного киоска, листал «Аргументы и факты» — другой дух. Старичок-инвалид в потёртом пиджаке с тремя орденскими планочками. У старичка не было одной ноги, и он передвигался, опираясь на полупрозрачный костыль. У них при жизни тоже всё с собой остаётся, успел отметить Дядя Жора, — и костыли, и одежда, и привычки.

Старичка звали Иван Семёнович. Дело было в том, что он держал в шкафу под бельём металлическую коробочку с медалями и солдатской книжкой — и сын его, дурак, после похорон выкинул всю эту коробку на помойку, не разобравшись. Сын думал — пуговицы. Не глядя выкинул.

— Мне-то, по правде, на медали наплевать, — шепнул Иван Семёнович, опираясь на свой костыль. — Я их и при жизни в шкатулке держал, не носил. Но там же ещё фотография Маруси была, жены моей. Маленькая, на корочке солдатской книжки. Сорок второй год, под Сталинградом. Других фотографий её у меня сроду и не было — мы голодали тогда так, что не до фотокарточек. А эту мне фронтовой санитар сделал, на свою личную плёнку, я ему век благодарен. И вот эта карточка — там, в помойке. Лежит на свалке полгода. И душа у меня болит, что Маруся моя — на свалке.

Дядя Жора почесал затылок. Свалка свалкой, а полгода — это многое, что выкидывают за это время.

— А свалка где? — деловито спросил он.

— Бортничи, — сказал Иван Семёнович. — Большой полигон бытового мусора.

Дядя Жора подумал.

— Иван Семёнович, — сказал он. — Я туда не поеду. Не обижайтесь, дорогой. На свалке полгода, дожди, бульдозеры, мусоровозы — это всё одно что в океане иголку искать. Не найду. А и найду — она от воды развалилась, фотография-то. Не сберечь её там было.

Старичок опустил голову.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Конечно. Я и сам это понимал. Просто — спросить хотелось у живого. Чтоб живой сказал — нет, не найдёшь. А то всё сам себя обманывал, что, может, как-нибудь.

— А сын ваш где живёт?