Дядя Жора сидел на корточках и медленно, очень медленно, отнимал мобильник от уха.

Под ногами у него теперь была земля. Чёрная, влажная, пахнущая прелым листом и грибами. Не та земля, какая бывает на ухоженной дорожке парка. А такая — какая бывает в лесу, где никогда не ходил ни один человек.

Вокруг шумел лес.

Не сквер. Не парк. Не подстриженные аллеи Владимирской горки. А самый настоящий, дремучий, вековой, древний лес — с гигантскими, в три-четыре обхвата, чёрными стволами, уходящими во тьму куда-то вверх, в самое небо; с густым, выше Дяди Жоры, подлеском, в котором что-то время от времени осторожно шевелилось; с запахом сырости, мха, какой-то незнакомой смолы. С тихим, мерным гудением огромного количества насекомых, у которых, видимо, тут была собственная программа на вечер.

И прямо перед Дядей Жорой — там, где минуту назад начинался спуск к Подолу, — был обрыв.

Тот же. Дядя Жора сразу его узнал. Тот самый, на котором стоит, точнее, должен стоять, памятник князю Владимиру. С той же самой кручи. С той же самой высоты. С тем же самым ракурсом — почти.

Только не было памятника.

Только не было моста.

Только не было заречных кварталов.

Только не было дорожек, фонарей, скамеек, проводов троллейбуса, гудения цивилизации, далёких сирен, шума колёс — ничего из того, что Дядя Жора привык считать своим городом, его не было больше. Совсем.

А был — внизу, под обрывом — Днепр.

Шире, чем теперь. Гораздо шире. Без всяких насыпей, без набережных, разлившийся свободно — туда, докуда, выходит, ему всегда хотелось разлиться, если бы люди не мешали. Тёмная, ровная, гладкая вода. В ней — Млечный Путь. Этот же. Только зеркальный.

Дядя Жора, всё ещё на корточках, очень осторожно положил мобильник перед собой на чёрную лесную землю. Аппарат коротко мигнул, экранчик ещё какое-то время светился — а на экранчике, в той самой строчке, в которой только что была надпись «40000 д.н.э.», теперь горело тихое, спокойное «Соединение установлено».

И где-то очень далеко, в самой глубине вдруг ставшего бесконечно большим леса, среди трёхобхватных чёрных стволов, кто-то крупный и тяжёлый аккуратно переступил с лапы на лапу.

И повернул голову.

* * *

Дядя Жора сидел на корточках над чёрной лесной землёй, над краем не своего Днепра, под чужим Млечным Путём, без лавки, без клёна, без Михайловского, без Тамары в Глухове, без Лизки в борщаговской хрущёвке, без профессора с цейлонским чаем, без даже желчного Городецкого, к которому он только что собирался когда-нибудь вернуться, — и впервые за все три проклятия Дядя Жора Коваленко, киевский электрик сорока семи лет от роду, по-настоящему понял.

Это.

Не сериал.

Это всерьёз.

Это сорок тысяч лет до нашей эры.

И где-то тут, в этом лесу, был, по всей видимости, его обратный билет — иначе бы голос не сказал «счастливой дороги». Голос ведь нечасто желает счастливой дороги тем, кому никакая дорога обратно уже не светит.

Но искать билет, понимал Дядя Жора, придётся самому.

Он медленно поднялся с корточек. Поправил кепку — она каким-то чудом тоже перенеслась. Машинально оглянулся, нет ли кого. Очень, очень крупное и очень, очень тяжёлое в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.

—Ну, — тихо сказал Дядя Жора в чёрную глубину леса, и голос его впервые в жизни — впервые за все три проклятия, за все эти месяцы, за бандитов, за поликлинику, за швейцарский ключ, — голос его прозвучал и спокойно, и устало, и даже, неожиданно для самого Дяди Жоры, чуть-чуть весело. — Ну здравствуй, мать-природа. Принимай гостя.

И сделал первый шаг — назад от обрыва, в глубь чужого, древнего, ещё не имевшего никакого названия леса.

А в кармане куртки у него, между прочим, лежали: один мобильный телефон, перенёсшийся вместе с ним из двадцать первого века; одна зажигалка, тоже двадцать первого; набор отвёрток, индикатор, плоскогубцы и моток синей изоленты; и латунный ключик от ячейки в швейцарском банке.

Из всего этого, прикинул на ходу Дядя Жора, в сорока тысячах лет до нашей эры пользу принесут, пожалуй, только отвёртки. И зажигалка. Если бензин не вытечет.

Но это, как говорил его отец, потомственный кузнец, мы будем уже завтра разбираться.

Сейчас надо было найти, где ночевать.

* * *

А далеко-далеко позади — в той далёкой будущей точке, где ещё две минуты назад стоял на Владимирской горке памятник князю и горели фонари, — на пустой лавке остался лежать только потёртый кожаный кисет с зажигалкой, который Дядя Жора, поднимаясь, выронил.

Кто-то найдёт его утром. Прохожий. Подберёт. Удивится — старая зажигалка, потёртая, но ещё работает. Подумает — забыл, видно, кто-то. Сунет в карман.

И унесёт куда-нибудь.

А в это время в маленькой квартирке на Банковой, в коридоре у того самого щитка, прозрачный желчный дух Владислава Городецкого — впервые за весь день — медленно-медленно улыбнулся.

—Ну вот, любезный, — сказал он сам себе, обращаясь, видимо, к щитку, поскольку больше обращаться было не к кому. — А я тебе говорил. Не лезь в нижний контакт без выключенного ввода. Не послушал. Ну, теперь ему есть, чем заняться, кроме как меня обхаживать.

Лягушка в верхнем правом углу щитка одобрительно качнула бронзовой башкой.

А далеко-далеко в Глухове, в маминой хате, Тамара, наклонившись над банками с консервацией, на секунду вдруг разогнулась и прислушалась к чему-то такому, чего и сама не поняла. Прижала ладонь к сердцу.

—Жора, — пробормотала она. — Жорка ты мой. Что ж ты опять.

И снова склонилась к банкам.

А Лизка в это самое время, на борщаговской кухне, на той самой клеёнчатой жёлтенькой клеёнке, вдруг, ни с того ни с сего, тихо, протяжно мяукнул. И посмотрел на закрытую входную дверь. Потом на холодильник «Норд» с синим дельфином. Потом снова на дверь.

И — не дождавшись ни хозяина, ни ужина, ни того, чего ждут все коты во вселенной, — обиженно отвернулся и пошёл спать на пыльный шкаф.

В которой главный герой обживается в первобытной Владимирской горке за сорок тысяч лет до собственного рождения, добирается до знакомой пещеры, слышит из её темноты тот самый вопрос, ради которого мужики и заходят в этом городе к гаражам, и знакомится с её жильцами — Жекой из параллельной Земли и Ахмедом из Атлантиды.

Сорок тысяч лет назад

Что-то крупное в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.

Дядя Жора замер. Сердце у него стучало где-то между лопатками — никогда раньше не замечал, что оно может стучать так высоко. Ушами он слышал всё: и это переступание, и тихий шорох листа над головой, и далёкий, ровный плеск Днепра под обрывом, и ещё какой-то отдельный мерный гул — то ли крови у себя в висках, то ли каких-то насекомых, у которых здесь, видимо, был свой собственный, отдельный от мира двадцать первого века, праздник вечера.

Он стоял спиной к обрыву. Глядеть на мобильник, который светился у него под ногами на чёрной лесной земле, не хотелось — мобильник он, во-первых, всё уже про себя сказал, во-вторых, мобильнику Дядя Жора верил теперь весьма умеренно. А глядеть в глубину леса, откуда раздавался переступ, тоже не хотелось. По двум противоположным причинам, и обе одинаково плохие. Если глядеть и не увидеть — значит, там действительно что-то такое, что увидеть нельзя. Если глядеть и увидеть — это, возможно, будет последнее, что Дядя Жора в этой жизни вообще увидит.

Поэтому он постоял ещё секунд десять с закрытыми глазами. Подышал.

И — медленно открыл.

В глубине леса было темно, тихо и густо. Никаких глаз во тьме не светилось, никаких лап больше не переступало. Большое и тяжёлое, судя по всему, послушав-послушав появление нового человека на своей территории, неторопливо решило, что человек этот, во-первых, мелкий, во-вторых, бестолковый, в-третьих, никуда от него не денется, — и пошло пока что заняться более насущными делами. Время поужинать у них, видимо, было ещё впереди.