Дверь молчала.

* * *

С Банковой Дядя Жора пошёл пешком — не до дома, конечно, а до Владимирской горки. Хотелось воздуха. Хотелось перестать чувствовать стены, потолок и узкое пространство квартиры. Хотелось, как ни странно, чтоб над головой было побольше неба.

Сентябрь шёл к октябрю. Каштаны под фонарями, ещё не оборонные, но уже подсохшие сверху, шурш-шурш скрипели под подошвами. Воздух пах паленой листвой откуда-то от Михайловского. Дядя Жора шёл медленно, не торопясь, и чувствовал спиной, как с ним прощается Дом с химерами — медленно, тяжело.

На горке он сел на свою любимую лавочку — ту, что под старым клёном, лицом к Подолу и Днепру. С горки было видно далеко — мост, заречные кварталы, поля над Трухановым островом, далёкая дымка возле Дарницы. Над всем этим уже наливался тёмно-сиреневым ранний осенний вечер, и над водой клубился слабенький туман.

Дядя Жора достал из кармана зажигалку — давно не курил, но привычку щёлкать колёсиком в задумчивости сохранил — и принялся прокручивать события дня в голове.

Итак.

Дар номер два — закрыт. Духов он больше не видит. Это, в общем, плюс. Большой плюс. Можно ходить по городу спокойно, не озираясь, не вздрагивать в маршрутках от полупрозрачных пассажиров, не получать на улице задания от чужих покойников. Можно вернуться в нормальную, человеческую, бытовую жизнь, в которой соседи — это соседи, а не неуспокоенные.

Минус — на нём висит что-то третье. Что — он пока не знает. Знает только одно слово.

Время.

И тут Дядя Жора, человек, в общем, простой, но не глупый, начал припоминать. Где, когда, в каких именно обстоятельствах он сталкивался с этим понятием в качестве загадки.

И вспомнил.

Тамара. Любимый Тамарин сериал. Английский, что ли. Длинный-предлинный, она его смотрела по выходным, с одной программы на другую перескакивая, у соседей, у сестры в Глухове, — везде, где попадётся. Дядя Жора этот сериал смотрел редко, но кое-что запомнил.

Жил-был врач. Не врач даже, а так, странный мужик. И входил он, прости господи, в синюю английскую телефонную будку, которая стояла у него во дворе, или в саду, или ещё где. И как только он в эту будку заходил, — она его уносила. То в прошлое, то в будущее. Он бывал у динозавров, он бывал на планетах разных, он бывал в Лондоне восемнадцатого века, он бывал на Луне у каких-то одетых, как водолазы, существ. Тамара глядела с удовольствием, иногда плакала, иногда смеялась. Тамаре нравилось.

Дядя Жора, с присущей ему практичностью, тогда подумал: «Хороший сериал, тёплый. Только зачем человеку через будку. Сел бы на маршрутку да поехал куда хочет».

А вот теперь, на Владимирской горке, под старым клёном, он сидел и медленно холодел.

«Это что же выходит, — подумал он, и зажигалка в его пальцах замерла. — Это что же мне теперь — вот это?»

Он встал. Прошёлся по дорожке. Сел снова. Стал прикидывать.

Сериал — это, конечно, сказка. Но и духов в коридоре он, Дядя Жора, ещё неделю назад тоже считал сказкой. И будки, между прочим, у англичан — это нашим маленьким стеклянным киоскам не чета. У нас и было-то всего ничего, металлические синие, с диском, и почти все уже посняли — кто украл, кто разломал, кто заменил на стеклянные коробки с трубкой. Перевелись. Можно сказать, повезло.

«Так, — рассуждал Дядя Жора, кропотливо. — Будки практически нету. Если меня в неё силой не запихнут — я в неё и сам не зайду. Это, считай, защита. Во-первых».

Он подумал ещё.

«Во-вторых. В сериале человек заходит в будку. А в маленькое помещение — в любое маленькое помещение, как я понимаю, — оно похоже на будку. Чулан там у соседа, где он лопаты держит. Дачный сортир. Лифт у нас в подъезде, хорошо что не работает. Любое такое — потенциальная будка. Поэтому, — он мысленно поднял палец, обращаясь к самому себе, — давай-ка дядя Жора, дадим себе зарок. Никогда. Ни-ког-да. Ни под каким, понимаешь, нажимом, не заходить в помещение размером меньше квадратного метра. Будь оно телефонной будкой, сортиром, чуланом, лифтом или хоть голубятней. Не заходим. Точка. Это, считай, во-вторых».

Дядя Жора удовлетворённо хмыкнул.

«И в-третьих, — добавил он, входя во вкус планирования, — никаких странных звонков. Тоже не отвечать. Мало ли, кто из нас сейчас звонит. Если будет номер незнакомый — игнорировать. Если будет голос знакомый, но странный — спросить про погоду в Глухове. Если ответят про погоду нормально — нормальный человек. Если про какую-нибудь Атлантиду — спокойно класть трубку и не дёргаться».

С тремя мерами предосторожности Дядя Жора почувствовал себя на лавочке заметно увереннее. Холодное место под рёбрами, правда, не ушло, но стало поменьше. Можно жить.

«Главное, — подумал он, глядя на тёмно-сиреневый Днепр, — это не паниковать. И не лезть в тесное. Не лезть в тесное, не отвечать на странное, и всё будет нормально. Профессор, конечно, обиделся, что я ничего не вижу. Тома вернётся, расскажу часть правды, без подробностей. Деньги в комоде полежат. Лизка — на месте. Жить можно. Жить, дядя Жора, ещё как можно».

Он откинулся на спинку лавки и посмотрел вверх. Над клёном уже проступали первые звёзды. Тонкая, как ноготь, осенняя луна висела над Дарницей. Где-то далеко, на Подоле, гудел очередной троллейбус.

И в этот момент у него в кармане куртки, в боковом, тихо и противно засвиристел навороченный мобильник.

* * *

Звонок.

Дядя Жора, занятый своими мыслями, машинально полез в карман — он же только что научился, доставать-сбрасывать, отвечать-говорить, всё на пальцах, не вглядываясь, как ребёнок, изучивший наконец велосипед.

Достал. Поднёс к глазам.

И — застыл.

На маленьком экранчике, в той строчке, где должен высвечиваться номер, было написано:

40000 д.н.э.

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». А именно так — «40000 д.н.э.». Чёрные цифры на сером поле. Спокойные. Будто на самом обычном звонке.

Дядя Жора моргнул. Цифры остались.

Где-то в дальнем углу головы у него очень тоненько и очень настойчиво забил тревогу маленький Дядя Жора-в-голове, который как раз пять минут назад устанавливал свои три правила безопасности. Тревога звенела чётко: «Стой. Это оно. Это вот то самое, про что не отвечаем. Незнакомый номер, и какой ещё незнакомый. Не бери трубку, дядя».

И вот тут произошло именно то, чего Дядя Жора, в общем-то, и боялся, и из-за чего и составлял свои правила, — но никак не мог предусмотреть.

Не было у него ещё рефлекса.

С домашним диском был рефлекс. С диском всё медленно — звонит-звонит, идёшь к аппарату, поднимаешь трубку, неспешно — алё, кто говорит. А с мобильником-то всё на ощупь, на скорости, на одном жесте: достал — нажал. Палец сам. По привычке, наработанной полутора днями.

И Дядя Жора, не успев сообразить, что делает, — нажал зелёную кнопку.

«Приём».

И поднёс к уху.

* * *

И всё кончилось.

Не сразу. Не как от удара током — а постепенно, очень странно. Сначала погас звук. То есть всё ещё было слышно — гудение далёкого троллейбуса, шорох клёна, далёкий лай собаки где-то в районе Печерского моста, — но как будто всё это начало уходить, проваливаться в вату, в туман, как будто кто-то взялся за регулятор громкости в радиоприёмнике и тихо-тихо его поворачивает.

Потом погас фонарь. Не сразу — а будто кто-то и фонарь стал затемнять плавной рукой. Сначала свет его сделался жёлтоватым, потом померанцевым, потом — еле виднеется, искорка, — потом — нет.

Дядя Жора сидел на лавке. С мобильником у уха.

В мобильнике было тихо. Никакого «алло», никакого треска. Просто тишина — но не равнодушная, а внимательная, такая, в которой кто-то на той стороне явно дышит и слушает.

А вокруг — менялось.

Сначала исчез старый клён над лавкой. Не пропал, не растаял — а просто его не стало, как будто он и не был. Лавка под Дядей Жорой ещё постояла секунду, и тоже не стало лавки. Дядя Жора оказался сидящим прямо в воздухе, потом подумал и опустился на корточки — ниже падать не хотелось. Потом вокруг исчезла дорожка. Потом — фонари по дорожке. Потом — все остальные деревья в парке. Потом — Михайловский собор, который только что золотым пятнышком светился слева. Потом — небо стало другим: было сиреневое, сделалось чёрным, и звёзд в нём прибавилось во много раз. Очень много раз. Вверху, над Дядей Жорой, разлёгся такой Млечный Путь, какого над Киевом ни один человек уже двести лет не видел, — белый, плотный, поперёк всего неба, как разлитое молоко.