Троя ещё стояла.

На стенах было ветрено. Кассандра стояла у самого края, там, где камень обрывался вниз, к равнине, и смотрела, как данайцы тащат к воротам деревянного коня — огромного, нелепого, чёрного на фоне закатного неба. И она видела. Не догадывалась — видела ясно, как видят полдень: что внутри этого коня. Как ночью раскроется деревянное брюхо. Как по верёвке спустятся в темноте люди с мечами. Как загорится верхний город, и крик женщин смешается с треском кровель, и её саму потащат за волосы прочь от алтаря.

Она кричала об этом. Она хваталась за рукава, она падала на колени перед старейшинами, она рвала на себе одежды и волосы.

— Не вводите его! — кричала она. — В нём смерть! В нём горящие наши дома, в нём кровь ваших детей, не вводите коня в город!

И они смотрели на неё.

И смеялись.

—Бедная Кассандра, — говорил кто-то, качая головой. — Опять припадок. Уведите её, она пугает народ.

—Дочь царя, а несёт околесицу.

—Жрица Аполлона, а сама не в себе. Известное дело — повредилась рассудком.

Они смеялись добродушно, они смеялись с жалостью, они похлопывали её по плечу и отворачивались. И в этом была вся суть наказания, которое наложил на неё бог: говорить чистую правду — и не быть услышанной никогда. Дар видеть будущее и проклятие, что ни одна живая душа тебе не поверит. Хуже, чем немота. Хуже, чем слепота. Кричать истину в самое ухо человеку — и видеть в его глазах только снисходительную улыбку, с какой смотрят на безумных.

Ворота открылись. Коня ввезли. В ту ночь Троя сгорела.

А Кассандра стояла среди дыма и понимала, что знала всё — и не смогла спасти ни единой души. Потому что правда без веры — это и не правда вовсе. Это просто шум, который издаёт сумасшедший.

Прошло три тысячи лет.

* * *

Отвёртка вошла в щиток — и мир кончился.

Сначала был свет. Не свет даже, а белый рёв, который не имеет права существовать, который ударил из чёрного нутра старого щитка и схватил Дядю Жору за руку так, что пальцы сами свело в крюк вокруг рукояти. Воздух треснул пополам. Запахло горелым мясом, и Дядя Жора не сразу понял, что это его собственная ладонь.

Удар прошёл через него насквозь, от кисти к затылку, и где-то там, в затылке, что-то распахнулось.

Темнота. Падающие дома. Лица — много лиц, и все кричат, но беззвучно. Женщина в чёрном тянет к нему руки с какой-то крыши. Стены, охваченные огнём, который не греет. Вода там, где не должно быть воды. Деревянный конь, чёрный на фоне зарева. И часы — огромные, без стрелок, идущие назад.

А потом голос. Не в ушах — в кости, в самой середине головы, ровный и древний, как камень:

—Отныне на тебе проклятие Кассандры. Ты будешь видеть. И никто тебе не поверит.

И темнота сомкнулась.

В которой главный герой меняет проводку в антикварном щитке профессора Городецкого, получает разряд тока и слышит загробный голос, объявляющий ему проклятие Кассандры, — но списывает всё на жару и вчерашнее пиво.

Часом ранее

Жара стояла такая, что асфальт на Владимирской был мягкий, как пластилин, и каблуки прохожих оставляли в нём вмятинки. Конец июля. Киев плавился.

Дядя Жора шёл не торопясь, по теневой стороне, с потёртой сумкой через плечо, в которой звякали отвёртки, плоскогубцы, индикатор и моток синей изоленты. Сорок семь лет, крепкий, чуть грузноватый, с короткой стрижкой, уже наполовину седой. Лицо доброе и какое-то простое — такое лицо бывает у людей, которые за всю жизнь никого не обманули, потому что просто не сообразили, как это делается.

Звали его Георгий Петрович, но так его не называл никто, кроме паспортистки. Для всех — Дядя Жора. Электрик. Хороший, честный, недорогой. Работал на себя: давал объявления в газету «Авизо», расклеивал бумажки с оборванными телефончиками на остановках, а больше всего заказов шло по знакомым — сделал одному, тот рассказал другому, так и крутилось. Девяностые катились к концу, жить стало чуть полегче, чем в самом начале, когда зарплату задерживали по полгода и платили иногда сахаром или стиральным порошком. Теперь хоть деньги были деньгами, и работа находилась.

Жил в двушке-хрущёвке на Борщаговке, с женой Тамарой и котом. Кота звали Лизка — хотя кот был самый что ни на есть кот, рыжий и наглый. Так вышло: брали котёнка, думали кошечка, назвали Лизкой, а потом разобрались — но имя уже прилипло, и переучивать было поздно. Лизка отзывался, жрал, спал на телевизоре и в ус не дул. По вечерам он садился Дяде Жоре на колени, мял его лапами и урчал, как трансформатор, и в эти минуты Дядя Жора чувствовал себя совершенно счастливым человеком.

Умом Дядя Жора, честно говоря, не блистал. В школе тянул на твёрдую троечку, книжек не читал, в политике не разбирался и от телевизора уставал. Зато руки росли откуда надо, и работу свою он знал назубок — фазу от ноля отличал даже спросонья, проводку чувствовал, как доктор пульс. И главное — был добросовестный. Если брался, доделывал до конца, и переделывать за ним не приходилось. Тамара им гордилась — по-своему, ворчливо, но гордилась. «Жора у меня хоть не профессор, — говорила она соседкам, — зато руки золотые и не пьёт. Ну, почти».

Вчера вечером сидели они с соседом Николаем во дворе, за столиком у гаражей, под одинокой лампочкой. Брали «Оболонь», вяленую тарань, говорили ни о чём — про футбол, про то, что доллар опять скакнул, про Николаеву тёщу. Засиделись за полночь. Тамара дважды выходила на балкон и звала домой. Утром в висках чуть постукивало, но это так, ерунда, к обеду пройдёт.

Заказ был странный.

Позвонил позавчера какой-то мужчина. Голос вежливый, тихий, чуть скрипучий. Назвался — а Дядя Жора фамилию-то и не запомнил толком, что-то благородное, на «-цкий». Сказал, что взял телефон у доцента Кащенко.

Вот Кащенко Дядя Жора помнил. Полгода назад менял ему всю проводку в квартире на Рейтарской — алюминий выкинул, медь протянул, автоматы поставил нормальные. Доцент был доволен, чаем поил, про звёзды чего-то рассказывал, человек учёный. Раз от него рекомендация — значит, дело чистое.

Адрес дали в самом центре. Банковая улица.

Дом с химерами.

Дядя Жора, конечно, знал, что есть такой дом. Кто ж его не знает. Тот самый дом, про который ходят самые нелепые слухи. Но вблизи он его как-то и не разглядывал толком — так, мимо проходил. А теперь шёл прямо к нему, и чем ближе, тем меньше нравилась ему вся эта затея, а почему — он и сам бы не сказал.

Дом вырос перед ним внезапно, из-за поворота, серой громадой. И весь он был облеплен этими тварями. Лягушки величиной с собаку. Носороги с обвисшими мордами. Слоновьи головы, растущие прямо из стен. Орлы, питоны, какие-то рыбины с зубами, русалки, обмотанные хвостами. Всё мокрое, тёмное, будто только что вынырнуло из глубокой воды и застыло на полпути. И всё это смотрело — сверху, со всех карнизов и водостоков — пустыми каменными глазами вниз, прямо на него.

Дядя Жора остановился. По спине, несмотря на жару, прошёл холодок.

И тут оно случилось в первый раз.

Каменная лягушка наверху, у самого угла, медленно повернула к нему голову. Скрипнул камень. Открыла рот — и оттуда потекла чёрная вода, прямо по стене, и в этой воде он вдруг увидел собственное лицо, искажённое, кричащее. А голос — тихий, скрипучий, тот самый, что в телефоне, — прошелестел прямо в ухо: «Не ходи. Уйдёшь — будешь жить».

Дядя Жора зажмурился. Помотал головой.

Открыл глаза. Лягушка сидела на месте. Камень как камень. Никакой воды. Только голубь нагадил на нос носорогу, да солнце слепило сквозь листву.

—Тьфу ты, — пробормотал он и вытер лоб платком. — Привидится же.

Сердце колотилось. Он постоял ещё с минуту, успокаивая дыхание. Жара, наверное. Самое пекло. Голова с утра тяжёлая. Да и с Николаем они вчера, конечно, перебрали — какое там «по паре кружечек», до часу ночи сидели, старые дураки.