Жека одобрительно хмыкнул.

— Ахмед, ты слышал? Это правильный мужик. Это не Андрей. Этот сразу спросил про котёл. — Он повернулся к Жоре. — Садись, друг, на шкуру. В котле — оленина с травами. Травы я сам собирал, не бойся. Ахмед добывает, я готовлю, у нас давно разделение труда. Сейчас отрежу тебе плечо. Ты, я смотрю, пешком сюда не от соседнего подъезда?

— От обрыва, — сказал Дядя Жора, осторожно опускаясь на шкуру у огня. Шкура была тёплая, толстая, мягкая, как добротный коврик. От огня шёл такой ровный, домашний жар, что у Дяди Жоры на секунду заломило в висках от счастья. — От самой кручи. От того места, где у нас Владимир должен стоять.

Жека замер.

Только на секунду. Но замер.

— Ты, мужик, — сказал он тихо, и голос у него стал на пол-октавы ниже, — погоди. Ты погоди. Ты не из этих?.. Ты говоришь — «Владимир», как будто памятник. Памятник — это который у нас, в Киеве, на горке. Это в смысле — отсюда. То есть оттуда. То есть — ты не из этого, ты не местный, ты тоже...

— Я киевлянин, — пожал плечами Дядя Жора. — С Борщаговки. Электрик. Шарахнуло меня током у клиента, а потом по мобильнику позвонили, я взял трубку — и оказался здесь. Час назад. На кручке, где Владимир должен стоять.

В пещере стало тихо. Только костёр пощёлкивал.

Жека и Ахмед переглянулись.

Переглянулись они очень странным образом — Дядя Жора такие переглядки уже видел один раз в жизни. Так переглядывались тётя Валя с соседкой по площадке, тётей Раей, когда обе разом, в один день, поняли, что на их пятый этаж только что заехали жильцы не того типа, какого они ожидали. Не агенты ФСБ, не цыгане, не сектанты — а просто непонятно кто, человек с собакой и с тележкой книг, и теперь весь их предварительный план обсуждений новых соседей надо строить заново.

— Жека, — медленно сказал Ахмед, не сводя глаз с Дяди Жоры. — Это не Андрей, Жека.

— Это я уже понял, Ахмед, — терпеливо отозвался Жека.

— Так это вообще не он. Я ж тебе говорил, какой Андрей. Андрей высокий, тонкий, с волосами длинными. А этот — широкий, низкий, с лица как мой Юрка, только без бороды. Это не он совсем.

— Тебе двадцать три года назад тоже Андрей чудился, — мягко напомнил Жека. — А приходил ты, чтобы дубинкой по голове. И ничего, обошлось.

— То другое было, — буркнул Ахмед.

— А сейчас, видимо, третье. — Жека повернулся снова к Дяде Жоре. — Жора, ты прости старую птицу. Я тут много чего ожидал, но не такого. Объясняйся как умеешь. Что у тебя со временем? Какой год дома?

— Девяносто девятый, — сказал Дядя Жора. — Только закончился. Сейчас, у нас, в Киеве — сентябрь, конец, к октябрю клонится. Если, конечно, я отсюда вернусь в свой день. По часам там — было часов восемь вечера.

— Девяносто девятый, — медленно повторил Жека, не отводя глаз. — Девяносто девятый. То есть конец двадцатого. Не двадцать первого. Не середина двадцать первого. Не двадцать первый и далее.

— Не. Конец двадцатого. У нас как раз гривны деноминировали в девяносто шестом, потом ничего особенного. Доллар к гривне — пять к одному, ипотека, бандиты, шуба Тамаре на зиму. Всё как у людей.

Жека рассмеялся. Смех у него был хороший — не насмешливый, а такой, домашний, добрый. И печальный.

— Жора, — сказал он, — ты, друг, попал не в свою смену.

— В каком смысле?

— А в таком. Мы тут ждали другого. Совсем другого человека. Из совсем другого времени. Ахмед, голова чугунная, прорицал нам, что вот-вот, со дня на день, должен прийти Андрей. Андрей — это наш с тобой коллега, мы с ним работали в одном институте в Киеве. В будущем твоего Киева. Лет на восемьдесят твоего Киева вперёд. Полтора месяца Ахмед пляшет тут вокруг костра, требует жертв в виде сушёных грибов и обещает мне Андрея. А пришёл — ты.

— И тут совсем не Андрей, — печально подтвердил Ахмед. — Я ж говорил.

— Совсем не Андрей, — кивнул Жека. — Но и не зря пришёл, наверное. Жор. Ты, главное, не пугайся. Сейчас — ешь. У нас оленина хорошая, я сам солил. И вот вино, — он сунул Дяде Жоре в руку выдолбленную из тыковки чашу с тёмным, густым, пахучим жидким, — это Ахмед сам делает, из дикого винограда, который тут везде. Слабенькое, но согревает. Ты пей и слушай. Сейчас мы тебе с Ахмедом всё расскажем. А потом, когда уложим тебя на шкуру, ты решишь, верить или нет.

И Дядя Жора, у которого в животе с самого Михайловского ничего не было, кроме страха и адреналина, послушно отхлебнул из тыковки.

Вино было — Дядя Жора такого не пил никогда. Кисловатое, лёгкое, чуть пенящееся, с послевкусием каких-то трав, на третьем глотке отчётливо вело по голове, на пятом — отпускало плечи. Жека вынул из котла большое мясное плечо — отрубил тесаком, протянул Дяде Жоре на палке. Мясо было нежнейшее, со специями, и Дядя Жора, заведённый, оголодавший, в первобытной хрущёвке над Днепром, у костра, рядом с черепом саблезубого тигра, под чужим Чумацким Путём — внезапно понял, что давно так вкусно не ел.

— Слушай, — сказал он, прожевав. — Жека. А ты сам-то кто. Ты тоже из времени куда-то? И давно вы тут?

И тогда Жека начал свой рассказ.

* * *

Рассказ шёл долго.

Дядя Жора потом, вспоминая, не мог точно определить — час он слушал или два, или три. Огонь в костре прогорел до углей, Ахмед молча, не вмешиваясь, подбрасывал свежие сухие коряги; вино в тыковке кончалось — Ахмед молча подливал из глиняного кувшина, стоявшего у стены. Дядя Жора пил и слушал. Слушал и пил. И, как когда-то слушают цыганских прорицательниц с базара — «было, будет, на чём сердце успокоится», — слушал он сейчас историю Жеки, и история эта раскладывалась на те самые три части, потому что любая длинная история раскладывается ровно так, и других схем для длинной истории на свете нет.

* * *

Что было — у Жеки выходило так.

Жил-был он, Жека, в Киеве, в институте. Институт занимался разными интересными вещами — то ли физикой, то ли тем, что физикой называется в кино, когда сценарист точно не знает, что такое физика. Жека и сам толком не объяснял; Дяде Жоре, во всяком случае, было понятно, что речь не о ремонте проводки в институтских щитках. Речь шла о чём-то большем. Об установке. О генераторе. О том, что они там, в институте, с Юркой (друг и однокашник), пытались делать со временем как с водой — то есть гонять его туда-сюда по экспериментальным трубам.

— Знаешь, Жора, — говорил Жека, не глядя на него, а глядя в костёр, — это всё начиналось как нормальная физика. Туннели. Микроскопические туннели. На миллисекунды. Туда мышку с меткой, оттуда мышку с меткой. Всё чин чинарём. Институт давал деньги, мы давали отчёты. Лет десять так шло.

— А потом, — продолжил он, — у нас случилась авария. Точнее — у Андрея, у того самого, которого Ахмед сейчас ждёт. Андрей был наш с Юркой коллега. И вот он, по пьяному делу — он не был алкаш, ты не подумай, просто перетрудился, накануне с женой поссорился, — он по пьяному делу полез в установку проверять контакт. И сорвался ему предохранитель не туда. И вместо мышки на миллисекунду — пошёл Андрей. На десять тысяч лет. Назад.

— Ага, — сказал Дядя Жора. — Это знакомо.

— Что знакомо? — удивился Жека.

— Что в установку, по пьяни, не туда. Это мужицкое дело. У нас на работе один такой Серёжка был, тоже без двух пальцев на левой остался. — Дядя Жора отхлебнул вина. — Дальше.

— Дальше — пошёл сыр-бор. Не вернулся Андрей. Энергии должно было хватить ему на пять секунд, не больше — а его нет и нет. Мы стали считать. Я пересчитал кривые — Юрка, химик золотых рук, согласился. Получилось, что Андрей провалился очень далеко. Тысяч на двенадцать лет. И возвращаться, по нашим расчётам, не собирается. Без внешнего воздействия равновесие восстановится не раньше, чем наше солнышко погаснет. То есть — никогда.

Дядя Жора покивал. Он сам в подобной ситуации был совсем недавно. Только без слова «равновесие».

— Так бы оно всё и оставалось, — продолжил Жека, — и хоронили бы мы постепенно надежду найти Андрея, и сдавали бы отчёты, что эксперимент сорвался по техническим причинам — но тут случилось другое. На небе появились пришельцы.