— Так... нету у меня, — растерянно сказал Дядя Жора. — Мобильного. Не завёл. Дорого, и не разберусь я в нём. У меня домашний только, с диском.

Лицо у духа вытянулось. Из азартного оно стало сначала недоверчивым, потом разочарованным, а потом — глубоко, искренне возмущённым.

— Как это — нету? — переспросил он ледяным тоном. — Вы что же, голубчик, издеваетесь? Я тут, можно сказать, сто лет жду весточки из живого мира, я наконец нашёл человека, который меня видит и слышит, — и этот человек, эта моя единственная ниточка к прогрессу, является ко мне БЕЗ ТЕЛЕФОНА?! С диском у него! С диском, как при Сталине! Да на что вы вообще годны, милостивый государь?!

— Так я ж электрик, — попробовал оправдаться Дядя Жора. — Я свет чиню. Я по проводам, а не по этим... по мобильным.

— По проводам он! — взвился Городецкий, и каменные звери за окном дружно заскрипели, негодуя вместе с ним. — Электрик без телефона — это как сапожник без сапог! Как повар без соли! Стыд! Позор! Безобразие! — Он вдруг ткнул в Дядю Жору пальцем, и палец прошёл сквозь воздух, как сквозь дым. — Вон! Вон отсюда, бесполезный вы человек! Раз вы не способны принести мне ни единой полезной вести о мире, раз вы являетесь в приличный дом без элементарного телефона — вон из моего дома! И не смейте топтать мои полы, пока не обзаведётесь чем-нибудь, достойным двадцатого века! Хотя у вас, я смотрю, уж и двадцать первый на дворе, а вы всё с диском!

Жабы и горгульи за стеклом одобрительно заклацали каменными пастями.

И в этот самый момент в комнату вернулся профессор Городецкий — живой, тёплый, ничего не подозревающий, со стогривневой бумажкой в протянутой руке.

— Вот, голубчик, держите. Сто гривен, как договаривались. И спасибо вам за честность, право, тронут... — Он осёкся, увидев, как электрик стоит посреди комнаты белый, вытаращившись в пустой угол. — Что с вами? На вас лица нет. Вы будто привидение увидели.

Дядя Жора медленно перевёл взгляд с прозрачного, кипящего от ярости старика в углу — на его живого, недоумевающего потомка с сотней в руке.

— Да нет, — сказал он сипло, беря деньги. — Показалось. Тень. Игра света. Я ж говорю — шарахнуло меня, вот и мерещится.

— Вам бы отдохнуть, — заботливо сказал профессор. — Хотите чаю? У меня где-то был... индийский, со слоном.

— Не-не, — Дядя Жора уже пятился к двери, не выпуская из виду угол, где висел, скрестив прозрачные руки и сверля его злобным взглядом, основатель этого дома. — Поеду я, Дмитрий Аркадьевич. Спасибо. Свет работает. Будет что — звоните.

— Непременно! — обрадовался профессор. — Вы единственный, кому я доверяю!

«Вот в этом-то всё и горе», — тоскливо подумал Дядя Жора.

— И ТЕЛЕФОН КУПИТЕ! — рявкнул ему вслед дух, когда Дядя Жора уже хватался за дверную ручку. — С камерой! Я слышал, бывают с камерой! В следующий раз чтоб без телефона не приходили, бесполезный вы субъект! Я желаю быть в курсе!

Дядя Жора выскочил на лестницу, захлопнул за собой тяжёлую дубовую дверь и, отдуваясь, прислонился к холодной стене.

Сквозь дверь — он мог бы поклясться — ещё доносилось затихающее, желчное: «...без телефона... при диске... позор на мои седины...»

* * *

Домой он ехал в маршрутке, смотрел в тёмное окно на проплывающие огни и пытался уложить в голове то, что произошло.

Хорошая новость была одна, но огромная: проклятие Кассандры кончилось. Это он понял точно. Профессор услышал его правильно, до последнего слова. Месяц кошмара, когда каждое честное слово оборачивалось против него, — закончился. Он снова мог говорить с людьми. Он снова был понятен.

Плохая новость была тоже одна, но не менее огромная: взамен ему дали другое. И это другое умело скрипеть, ругаться, требовать телефон и выгонять его из чужой квартиры.

— Теперь я, значит, привидений вижу, — пробормотал Дядя Жора себе под нос, и сосед по сиденью, парень в наушниках, опасливо отодвинулся. — Допелся. Доигрался. Сперва никто меня не слышал — теперь я слышу всех, кого не надо.

Он вспомнил голос из темноты. «Они придут к тебе. Все. И ты не сможешь отвернуться». И ещё то, тяжёлое: «Кто видит — тот в ответе. Кто услышал — тот обязан слушать».

«Это что же, — подумал он, холодея. — Это что же, мне теперь их всех... слушать? Помогать им? Этому вот, склочному, — тоже? Телефон ему покажи, прогресс ему подавай...»

От этой мысли стало совсем тошно. Одного-то духа хватило, чтоб голова кругом. А если их много? А если они и вправду все — к нему?

* * *

Лизка встретил его у двери — недовольный, голодный, с видом кота, которого предали в самых лучших чувствах. Дядя Жора накормил его, поставил чайник, сел на свою табуретку. Кот, насытившись, вспрыгнул на стол и привычно уставился на хозяина жёлтыми глазами.

— Ну, докладываю, — сказал Дядя Жора. — Две новости, рыжий. С какой начать? Ладно, начну с хорошей. Кончилось то проклятие. Кассандрино. Веришь? Сказал я профессору сто гривен — он сто и услышал. Поглядел на меня как на нормального человека и сотню дал. Я аж чуть не прослезился. Месяц, Лизка, месяц меня никто по-человечески не слышал. А тут — на тебе. Свобода.

Лизка моргнул — медленно, одобрительно. Хорошая новость ему понравилась.

— А теперь плохая, — Дядя Жора понизил голос, будто их кто мог подслушать. — Взамен мне новую гадость повесили. Я теперь, Лизка... — он запнулся, сам не веря тому, что говорит, — я теперь покойников вижу. Духов. Призраков. Вот как тебя сейчас вижу — так и их. И слышу. Там, у профессора, дед сидит. Прадед его прапра... прапрадед, в общем. Тот самый, что дом построил, с химерами который. Помер сто лет назад, а сидит в углу и висит. И злющий — страсть. Меня же и обругал. Телефон, говорит, купи, бесполезный ты человек. Выгнал из квартиры. Меня! Из чужой квартиры выгнал — покойник!

Кот слушал внимательно. Кажется, история про выгнавшего хозяина покойника произвела на него впечатление — он перестал умываться и смотрел на Дядю Жору, не мигая.

— И знаешь, что самое поганое? — Дядя Жора подпёр голову рукой. — Голос мне сказал — тот, в темноте, который про проклятие объявляет, — сказал, что я теперь не просто их вижу. Я им ещё и должен. Помогать обязан. Слушать. Носить, говорит, их печали, пока сил хватит. Вот это, я понимаю, влип. Одно проклятие на другое сменял, как шило на мыло. То молчи всю жизнь — то теперь, выходит, выслушивай всякого, кто за сто лет наскучался.

Он встал, подошёл к окну. За кирпичной стеной соседнего дома, как всегда, висела луна — равнодушная, круглая, ко всему привыкшая.

— А с другой стороны, — задумчиво проговорил Дядя Жора, и в голосе его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на любопытство, — с другой стороны, рыжий... Это ж сколько всего они знают. Покойники-то. Этот дед, склочный который, — он же дом строил, электричество проводил, он же сто лет всё видел, что в этом доме творилось. И до революции, и после. Это ж какие истории. Если, конечно, перестанет про телефон бубнить.

Лизка зевнул. Истории его не интересовали. Его интересовало, не осталось ли чего в миске.

— Ладно, — Дядя Жора потрепал кота по загривку. — Поживём — увидим. В прямом, выходит, смысле увидим. А пока — спать. Завтра, может, оно как-то само устаканится. Хотя, — он вздохнул, — чует моё сердце, теперь только начинается. Раз дверь открыли — попрут.

Он выключил свет. В темноте кухни тихо урчал холодильник, и Дяде Жоре на секунду показалось, что в углу, у плиты, что-то едва заметно колыхнулось — серое, прозрачное, текучее.

Он зажмурился. Сосчитал до трёх. Открыл глаза.

Никого. Угол как угол. Показалось.

— Тьфу ты, — сказал Дядя Жора. — Так и свихнуться недолго.

Но спать в ту ночь он лёг, на всякий случай, не выключая в коридоре маленькую лампочку. Как в детстве. Чтоб, если кто придёт, было видно — кто.

А где-то в центре, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, желчный дух архитектора Владислава Городецкого висел у окна, смотрел прозрачными глазами на ночной город — на огни, на антенны, на летящие по проспекту фары — и бормотал сам себе, что вот, мол, нашёлся наконец живой, который видит и слышит, да только бестолковый попался, без телефона, но ничего, ничего, он его выучит, он его приспособит, сто лет молчания — это вам не шутки, теперь-то он наговорится, теперь-то он своё возьмёт.