Не в смысле: «надо было пятёрки получать, а не тройки». Тройки у Жорки Коваленко в школе были честные, четвёрки — заслуженные, на пятёрки он сам с детства не претендовал, потому что считал, что человеку рабочему пятёрки не положены — пятёрки положены тем, кто потом сидит в чистом и пишет бумажки. Нет. Он пожалел не о пятёрках, а вот о чём.

О том, что в дни, когда нужно было слушать ту историчку, которая ему лет в одиннадцать рассказывала про мартеновские печи Сталинградского тракторного, — он, Жорка Коваленко, в эти самые дни сидел на задней парте и обводил карандашом ноготь на большом пальце. О том, что когда учитель труда показывал им, как разводят медь от чугуна по углерену, — он сидел и смотрел в окно. О том, что когда дед, ещё живой тогда дед-кузнец из села под Полтавой, пытался ему, шестилетнему городскому внуку, объяснить, чем угольки сосновые отличаются от берёзовых при ковке, — он, шестилетний, требовал у деда подержать молоток и не слушал.

И вот, выходит, теперь — за сорок тысяч лет до собственного рождения, в пещере над Днепром, при двух собеседниках, которым он, оказывается, действительно мог бы сейчас, прямо сейчас, помочь, если бы помнил, — у Дяди Жоры этой помощи нечего было предложить. Закон Ома он помнил. А доменную печь — нет.

«Знание, — медленно сложилось у Дяди Жоры в груди, неожиданно для него самого, на той самой шкуре, у того самого костра, — это, выходит, не для отметок. Это для того, чтобы, когда у тебя в пещере сидит атлант и просит чугуна, — ты бы мог ему ответить. А ты не можешь. И значит, ты, дядька, всю свою жизнь учился впустую. Не в чугуне дело. В голове».

Дядя Жора, никогда в жизни не страдавший интеллигентскими переживаниями, в эту минуту что-то такое почувствовал — впервые. Это было не стыдно. Это было — обидно. Обидно по-человечески. Как если бы у мужика в нужный момент в инструментальной сумке не оказалось нужного ключа. Не потому, что ключа не существует — ключ существует, и существует он не дальше, чем в борщаговском хозяйственном на углу, — а потому, что ты, дурак, ходишь на работу с сумкой, в которой нет половины. Жил с такой сумкой сорок семь лет — и хватало. А тут — не хватило.

«Знание — сила, — вспомнилось Дяде Жоре. — Это, кажется, у нас на стене в политехникуме висело, на втором этаже, между туалетом и буфетом, такой большой плакат, с разделанным глобусом. Я тогда мимо ходил и думал — ну, висит и висит. А оно, оказывается, не на стене висит. Оно для жизни. Сейчас бы мне это знание — да в руки. Я бы не Жеке доменной печкой помог. Я бы для себя, выходит, тоже разобрался — что у меня тут вообще со временем, и где я в нём».

Жека, наблюдая за ним, видимо, что-то по лицу Жоры понял. Он не торопил.

— А есть и третья беда, — добавил Жека после паузы, спокойно. — Чисто арифметическая. Я когда сидел и пересчитывал кривые потенциала, я понял — мы попали с координатами времени. И мы не знаем, мы тут на двенадцать тысяч лет в прошлое или на сто двадцать. И от ответа на этот вопрос зависит, действительно ли встретят пришельцев наши потомки — или ещё успеют развалиться и заново отстроиться раз пять. Тут мы, Жора, не знаем толком ничего. Голоцен у нас или микулинское межледниковье. Шут его знает. Динозавры в лесу шастают — настоящие, я с одного из них вон череп снял, не саблезубий, у меня есть и другой. Климат — мягкий, не ледник. Но что это значит — мы с Юркой не палеонтологи, нам не разобрать.

Дядя Жора отхлебнул из тыковки и задумчиво посмотрел в костёр. В костре прогорало.

* * *

— Слушай, Жека, — медленно сказал он. — А почему ты говоришь, что у меня на Борщаговке этого не было. Пришельцев в смысле.

Жека внимательно посмотрел на него.

— Потому что у тебя, Жора, другая Земля, — сказал он. — Понимаешь? Не та. У меня в моей пришельцы стерли всё. Я оттуда сбежал в прошлое. А ты — у тебя нет.

— То есть как — другая?

— А вот так. Земля, оказывается, не одна. Их много. Они идут параллельно, как трамвайные пути, понимаешь? Едут рядом, иногда совсем близко друг к другу проходят. Иногда чуть-чуть отклоняются. На одних путях случилась одна история, на других — другая. У нас с Юркой пришельцы прилетели в наши с тобой девяностые. У тебя — не прилетели. У вас там, я уверен, в Киеве сейчас обычная осень девяносто девятого. Гривны, бандиты, троллейбусы. Никакого Юпитера на части. Никаких ракет с боеголовками. Я бы знал.

— Откуда вы взяли, что это другая Земля? — медленно спросил Дядя Жора.

— А ты сам подумай. Если бы это была моя Земля, ты бы знал про пришельцев. Все бы знали. Это было пятнадцать лет назад по моим часам. О таком не забывают. А ты не знаешь. Значит — другая.

— И что это для меня значит?

— А значит для тебя, Жора, — Жека помолчал, прикурил уголёк, прижал его к чему-то, что Дядя Жора сначала принял за самокрутку из бумаги, а потом понял, что это никакая не бумага, а лист какой-то местной травы, скрученный в трубочку и набитый какой-то местной же сухой травой; запах от такой «папиросы» пошёл травянистый, мягкий, не противный, — а значит это для тебя следующее. Ты к нам не на постоянку. Ты — гость. Ты сюда попал не своими ногами и не своим решением. Тебя сюда занесло чужой волей. И эта же чужая воля тебя, я подозреваю, отсюда же и заберёт. Может, через час. Может, через сутки. Может, через год. Но заберёт. Так что, Жора, не строй ты на нас планов, и мы на тебя планов строить не будем. Помощи мы от тебя ждать не можем — да и не нужна она. Что Бог даст, то и съедим.

— А я думаю, — вдруг подал голос Ахмед, — я думаю, у тебя дома, у Жоры, может быть, пришельцев и вообще не будет. Потому что в моих видениях, когда я грибочков ем, к моей Земле никто не приходит. И к Жориной, я так смотрю, не придёт. У нас тут наша Земля пропала. У него своя, своя.

— Вот, — Жека кивнул на Ахмеда. — Прислушайся к атланту. Он у нас, между прочим, прорицатель четвёртого посвящения. У них там при жизни прорицателям пить запрещалось — ему за это и поставили только четвёртое. У них в Атлантиде такое было правило.

Дядя Жора молчал. У него тихонько кружилась голова от вина, от костра, от усталости, от рассказа Жеки и от мысли о том, что у него, выходит, дома — у его собственной Земли — другая, отдельная история, и в этой истории, может, ничего плохого Юпитеру не угрожает, и в этой истории Тамара спокойно перебирает банки с консервацией в Глухове, и Лизка обиженно спит на пыльном шкафу, и профессор Городецкий на Банковой пьёт цейлонский чай, и всё это будет идти своим домашним порядком ещё много-много лет, и пришельцев в её небе никаких не будет.

И ему — Дяде Жоре — почему-то стало от этой мысли тепло.

Тепло — было первой простой человеческой эмоцией за весь этот вечер, и Дядя Жора это чувство в себе подержал чуть подольше, чем держал бы дома. Подержал, как держат в ладонях горячую кружку, прежде чем сделать первый глоток.

— Слушай, Жека, — сказал он. — А ты, в общем, говоришь правильно. Спасибо тебе. А теперь дай-ка послушать Ахмеда. Он, я смотрю, тоже не из простых. Откуда ты, говоришь, Ахмед?

И Ахмед, очень не быстро, перевалив с одной ноги на другую, как переваливают тяжёлые камни, начал свою историю.

* * *

История Ахмеда была — Дядя Жора потом, спустя долгое время, признал — лучше всякого кино.

Сначала Ахмед говорил, что он атлант. Это, в общем, было ясно. Атлант от Атлантиды, а Атлантида — это, объяснил Ахмед, был такой большой остров посреди океана, и на этом острове была цивилизация, и цивилизация эта была — Ахмед выпятил грудь — самая высокоразвитая на свете.

— У нас были золотые дороги, — серьёзно говорил Ахмед, и Дядя Жора, которого вело по голове от ахмедова вина, верил каждому слову. — Не золотые в прямом, а золотые в смысле — кому идти, тому идти. У нас храмы были высокие, как лес. У нас были корабли с парусами в три ряда и с гребцами в пять рядов. И главное — у нас были боги. Много богов. И каждый бог имел свой храм.

— И в каждом боге, — добавил Ахмед, многозначительно подняв толстый, как огурец, палец, — был у каждого бога свой драгоценный камень. Или два. Боги у нас, мужик, ходили в украшениях. Не сами, конечно, они каменные были, а изображения богов. Алмазы. Рубины. Изумруды. Сапфиры. Все цвета. Всё для бога. Я в храме служил при богине Иссиде, у неё в голове было два изумруда — каждый с большой кулак. — Ахмед сжал свой огромный кулак, чтоб Дядя Жора оценил масштаб, и от вида ахмедова кулака стало ясно, что любой изумруд этого калибра был бы для маленькой Тамары на цепочке — больше уровня шеи.