— Но потом, — Ахмед скривил рот, — потом случилась беда. Боги у нас перессорились. У жрецов начался разлад. Народ перестал понимать, какому богу верить. Стало нехорошо. Стали в Атлантиде люди сходить с ума. Сначала не очень много, потом много, потом — все.

— У нас, — пояснил Ахмед, — было такое лекарство. Его придумали жрецы. Делало человека бессмертным. Тело не старело, рана сама заживала, болезнь не брала. Пили его все. И я пил, когда ещё ребёнком был.

— А только — Ахмед поднял палец ещё выше, — а только мозги, мужик, у этого лекарства не лечились. Мозги жили — сколько Бог дал. Двести лет, триста. А тело — дольше. И вот когда мозги кончались, а тело ещё нет — человек становился... как это... безумным. Дурным. И вся Атлантида, мужик, постепенно стала дурной. Тело живёт, голова пустая. Вначале каждый десятый, потом каждый пятый, потом каждый второй. И стали они друг друга убивать. Только убить взрослого атланта не очень просто — голова рубленая обратно отрастает. Они её ножом — а она ему снова. И тогда они стали резать друг друга на мелкие куски и закапывать раздельно. Чтобы не срасталось.

— Слышь, Ахмед, — сипло сказал Дядя Жора, у которого от ахмедова рассказа в груди начало вертеть что-то неприятное. — Ахмед, ты это... может, попроще. Я тебе сразу верю.

— Это ещё не самое страшное, — буднично продолжил Ахмед. — Самое страшное было, что они уже не умирали. Из этих кусков, которые в земле, кое-что снова собиралось. Под землёй. По-разному. И ходили потом по острову такие сборные, без памяти, без головы, без понятия. И жрали всё, что движется. Я к этому времени уже думал — пора в Атлантиде заканчивать. И тут наш верховный жрец сказал мне: «Ахмед, у меня было видение. Атлантида утонет. Скоро. Сегодня-завтра. Садись в лодку и плыви туда, где солнце восходит. Ты один выживешь».

— И что? — спросил Дядя Жора.

— И я сел. И поплыл. — Ахмед спокойно отхлебнул из тыковки. — Лодка большая, парус, кувшинов двадцать вина по пятьдесят литров каждый, рыбы солёной — много. Поплыл туда, где солнце. Уже отплыл далеко. Раз — слышу: взрыв. Громкий. Очень громкий. Оборачиваюсь — а нет уже Атлантиды моей. Дым. Туча. Вода кипит. И идёт на меня волна. Высокая. Метров сто. Только пологая, длинная — не такая, чтоб разбиться, а такая, чтоб поднять.

— Подняла меня волна и понесла. Быстро-быстро. Не помню сколько. Потом отпустила. Я остался один. И поплыл дальше. К солнцу.

— Долго плыл, — Ахмед задумчиво пожевал губу. — Очень долго. Сначала вино пил. Двадцать кувшинов. На второй год кончились. Стал мучаться. Соленую воду пробовал. Не пить было. Потом выбросило на берег. Год, два шёл к солнцу. Уже на берегу. Зима, лето, зима, лето. Из людей никого не встречал, потому что людей ещё не было нигде, кроме одной кучки на западе. Где Жека потом меня нашёл.

— И ты, — переспросил Дядя Жора, — ты до сих пор живой потому, что это атлантское лекарство?

— Угу, — добродушно подтвердил Ахмед. — И ещё потому, что я в капсуле, Жека говорит. Здесь, в этой капсуле, меня и подавно не возьмёшь. Я бессмертный в квадрате.

— А сколько тебе, Ахмед?

Ахмед задумался. Шевельнул губами. Подсчитал.

— Точно не помню, — честно ответил он. — Двести-триста. Может, четыреста. Жека говорит, у меня бывают эти, как они, обнуления. Раз в полсотни лет я в коме две недели и просыпаюсь — а памяти процентов десять осталось. Жека говорит, это меня спасает. Без этого я бы давно с ума сошёл, как наши атланты.

— А ты по-русски, — медленно спросил Дядя Жора, — ты по-русски говоришь почему? Тебе ж по-атлантски надо.

— Я не знаю, — пожал огромными плечами Ахмед. — Жека говорит — я после очередного обнуления свой язык забыл, а его язык быстро выучил. Только матерные слова на атлантском помню. И ещё про маму.

— Атлант у нас, в общем, простоват, — мягко вмешался Жека. — Но в Индокитай он, между прочим, ходил.

— Куда? — переспросил Дядя Жора.

— В Индокитай. Это вот когда у него предпоследнее обнуление случилось — у Ахмеда вдруг вернулась память про Атлантиду, и про храмы, и про богинь с изумрудами, и про то, как они с собой что-то унесли. И он сказал — пойду в Индокитай. У нас, говорит, в Атлантиде был запасной храм где-то на той стороне, на материке, к которому Индокитай относится. Туда атланты на крайний случай прятали камни. Атлант мне про этот храм объяснял часа три. Я ему сказал — иди, конечно, Ахмед, мы тебя подождём. Он ушёл и через полгода вернулся, и с собой принёс — да ты сам сейчас увидишь.

* * *

И тут Ахмед, неловко поднявшись со шкуры (а ростом он был, оказалось во весь рост, под два с половиной метра, и в плечах метра полтора), сходил в дальний угол пещеры, где, на каменной полке, рядом с двумя ещё какими-то черепами, лежал кожаный мешок размером с большой школьный ранец. Принёс мешок к огню. Развязал. И начал доставать.

Дядя Жора смотрел и молчал.

В мешке, на дне, на грубой кожаной подстилке, лежали камни.

Не камешки. Камни. Изумруды размером с куриное яйцо. Рубины размером со сливу. Сапфиры с горошек, но горошек был — с лесной орех. Несколько алмазов — мутноватых, неогранённых, но всё равно тяжёлых, ясных. И отдельно — Ахмед достал бережно, двумя пальцами — один огромный изумруд. Не с кулак, как он показывал, а поменьше, с грецкий орех. Зелёный. Чистый. Совершенно правильной формы, как яйцо. С одной стороны — небольшая отметина, как будто его вынимали из оправы.

— Это, мужик, — серьёзно сказал Ахмед, поднимая изумруд к огню, чтобы Дядя Жора увидел, как он отражает свет, — это из головы богини Иссиды. Я её любил, эту богиню. У неё камень в голове был большой. Я когда уходил из Атлантиды — попрощался с ней, забрал. Она бы поняла. Она у нас всё-таки богиня была — умная.

В огне камень загорелся как маленькое зелёное солнце. Дядя Жора, у которого вообще-то с ювелиркой отношения были самые отдалённые, тихо охнул. Это было — даже его, неподготовленному, ясно — чудо. Это было сокровище.

— Положи обратно, Ахмед, — тихо сказал Жека. — Жоре ты потом покажешь.

Ахмед бережно положил изумруд на самый верх мешка, отдельно, на чистый кусочек шкуры. Завязал мешок. Сел обратно у огня.

— Это я к чему рассказывал, — добавил он. — Мужик, ты, я слышу, в эту нашу Землю ненадолго. Через час-два, может, тебя обратно. Но если задержишься — поможем, чем сможем. Жека хорошие травы знает. Я мяса много добываю. Жить тут — можно. Вина допить — ну сколько влезет.

— Спасибо, Ахмед, — серьёзно сказал Дядя Жора. — Спасибо, Жека. Я, мужики, очень благодарен. Я ведь часа три назад на лавке сидел, на Владимирской горке, в две тысячи... в одна тысяча девятьсот девяносто девятом. Думал, что в Подоле гудит троллейбус. Думал, что Тамара мне вернётся. Думал, что Лизка ждёт. И — вот.

— Тамара — это кто? — поинтересовался Ахмед.

— Жена. В деревне у матери, помогает с урожаем.

— Хорошее имя, — одобрил Ахмед. — В Атлантиде у нас была одна Тамара. Жрица. Лет в восемьдесят с ума сошла. До этого вкусно готовила.

Дядя Жора, у которого в груди ещё досасывала эта новая, неожиданная мужицкая мысль про знание-силу, про оранжевый ковш в Запорожье и про дедов уголь, — медленно покивал, не отвечая. На что тут было отвечать. Ахмед был прав, и Жека был прав, и сам Дядя Жора был прав. Все по-своему. Только сидели все они сейчас на шкурах, в пещере над Днепром, в сорока тысячах лет до Жориного рождения, при тёплом костре и закончившейся уже на сегодня оленине, — и в этой простой первобытной хрущёвке у каждого из троих было своё.

У Жеки — потерянная Земля.

У Ахмеда — потерянная Атлантида.

А у Дяди Жоры — была Борщаговка. И на этой Борщаговке, в его собственном, отдельном от пришельцев, варианте Земли, у него осталась Тамара в Глухове, Лизка на пыльном шкафу, профессор Городецкий на Банковой и неоплаченная квитанция за коммунальное за прошлый месяц.

«Знание — сила, — снова про себя проговорил он, прикрывая глаза на ставшем уже ровным углем костре. — Знание — сила. А Борщаговка — это, выходит, тоже сила. Только своя, отдельная. Знание — для тех, у кого больше ничего нет. А у кого есть Борщаговка — у того, считай, и так не пропадёт».