Они вошли в воду.

Дядя Жора, не привыкший к холодной первобытной воде, охнул. Вода была — даже летняя — холоднее, чем в его памяти. Но не злая. Не невыносимая. Через полминуты ноги привыкли. Стало даже приятно — острая холодная вода под чунями, лёгкая сетка солнца на поверхности, далеко-далеко в небе — точно как в его веке — стояла стая каких-то крупных птиц.

Ахмед стоял в воде неподвижно, как памятник самому себе. Жора рядом, на расстоянии метров пяти. Жека дальше. И все они ждали.

* * *

Осётр первым пришёл не к Жоре.

Первый осётр пришёл к Ахмеду — большая, видать, важная, спокойная рыбина прошла прямо у атланта между огромных ног, спокойно, как сквозь свои; Дядя Жора, скосив глаз, увидел только, как Ахмед даже не пошевелился, давая ей пройти. Жоре это показалось странным — ловчий не бьёт, и всё. А потом он понял: Ахмед в этом деле, как опытный мужик в очереди за хлебом, своего ждёт. Он знает, что эта — не его. Что эта пройдёт мимо, а его, ахмедова, — следом, и будет крупнее.

И — действительно, следом, через минуту, к Ахмеду подплыла вторая. Огромная. Атлант неуловимо, для своего двухметрового роста, шевельнул кистью, и древко его остроги быстро, без всплеска, ушло вниз, в эту тень. И тут же, ровным движением, без рывка, без театра, без бахвальства, Ахмед поднял на острогу здоровенного, килограммов в тридцать, серого осётра. Поднял и аккуратно перекинул через плечо за спину — туда, где у него висела сплетённая из лозы корзинка для добычи.

Жоре от такого зрелища стало одновременно завидно и неловко. У него ещё ни одного, а у атланта — уже первый, и какой первый. Дядя Жора собрался, постарался не моргать на свою тень.

И вот тогда осётр пришёл к нему.

Дядя Жора долго не верил своим глазам. Тень подплывала, медленно, важно, и оказывалась не маленькой — длиной с самого Жору, не меньше. Мощная, серая, со спинными пластинами. Шла она к нему почти точно — не свернула, не испугалась, потому что Жора стоял тихо и не двигал даже пальцами.

«Бить — в спину, под рёбра, ближе к голове, — мысленно повторил Жора. — За древко держать. Не торопиться».

Осётр подплыл. Был в полуметре. Был в метре. Был в полутора.

Дядя Жора, у которого в груди стучало, медленно поднял остроги.

И — ударил.

* * *

Ударил он, надо признать, плохо.

То есть в первый раз ударил он плохо. Древко в его руках дёрнулось — и в этот момент Дядя Жора, у которого нога нерасторопно стояла на скользком песчаном дне, чуть-чуть качнулся; и наконечник, вместо того чтобы войти в спину под рёбра, скользнул осётру по чешуе наискось, и в воду. Осётр, чувствительно встряхнувшись, ушёл — резким, мощным, обиженным рывком — в глубь отмели, и за ним пошла тонкая полоса мутной воды.

— Ё... — выдавил Дядя Жора и поправился, потому что мать атланта в этом веке ещё не давала повод для таких слов. — Эх. Ну вот тебе и рыбак.

— Жора, не дёргайся, — крикнул издали Жека. — Это первый. Это нормально. С первым у всех так. Стой. Дыши. Жди второго. Он сейчас придёт.

Дядя Жора, у которого в груди от досады горело, всё-таки послушался. Постоял. Подышал. Поправил ноги — обе теперь на песчаной кочке, попрочнее. Древко перехватил выше, ближе к наконечнику, как держат не палку, а инструмент. И — стал ждать.

Ахмед, между тем, на той стороне, уже спокойно тянул из воды свою вторую тень. Хорошо ему. Триста лет практики.

Второй осётр пришёл к Жоре минут через семь.

Он был чуть мельче первого, но тоже крупный — длиной с Жорину руку от плеча до кисти, плюс ещё столько же. Шёл важно, по дну, неторопливо, как идёт в очереди в баню солидный мужик. Жора, на этот раз, ждать его не стал — то есть, конечно, ждал, но ждал собранно, не позволяя себе расслабиться. Когда осётр был от него в метре, Дядя Жора уже не «поднимал остроги» и не «целился», а просто, ровным движением — таким, каким он на работе закручивал ту, последнюю, самую сложную гайку в чужой стене, — ткнул вниз.

Древко в его руках на этот раз не качнулось. Острога вошла хорошо. Дядя Жора потом сам не верил, что попал, — но рукой почувствовал, как что-то крупное, тяжёлое, живое, рывком потянулось от него под воду, и древко в его руках выгнулось. Он держал. Изо всех сил. Не отпускал. И — поднял.

Осётр был — Дядя Жора потом, на берегу, прикинул — килограммов двадцать. Может, двадцать пять. Серый, длинный, мощный. На спине у него остроги вышла в правильное место, под рёбра, ближе к голове, как сказал Жека. Зверь был ещё жив, ходил, но уйти уже не мог.

— Жора, друг, — крикнул Ахмед издали. — Это твой первый осётр?

— Первый!

— Так это, мужик, праздник! Ты — рыбак! — Ахмед, бросив свою собственную остроги, шёл к нему по отмели, по колено в воде, и широко улыбался. — Ты, мужик, теперь полноценный человек. У тебя теперь — рыба. Ты можешь кормить и себя, и племя. Это, считай, посвящение.

— Спасибо, Ахмед, — счастливо засмеялся Дядя Жора. Он, надо сказать, чувствовал именно посвящение. Не школьное, не институтское, не профсоюзное — а первобытное, очень настоящее. У него был осётр. Он его поймал. Сам. Из реки. Своими руками. Со второго, правда, раза, но это, в сорока тысячах лет до его собственного рождения, никто, кроме него самого и Жеки, не записал.

И в этот короткий, чистый момент Дяде Жоре было очень, очень хорошо.

* * *

Уху они варили в пещере. На том же костре, на котором вчера томилась оленина, в том же котле. Жека разделывал — быстро, точно, как мясник, только без злости; Ахмед чистил собранные тут же дикие коренья; Дядя Жора, у которого после первого осетра проснулся пещерный человек, был на подхвате — таскал воду из ручья по соседству, подбрасывал в огонь сухие сучья, нарезал в котёл какие-то жёсткие травы, которые Жека ему называл (мята, чесночник, ещё что-то атлантское — Ахмед уверял, что это «травка из храма богини Иссиды», но Жека на это только хмыкал).

Запах пошёл — Дядя Жора потом, спустя долго, говорил, что лучше этого запаха он за всю жизнь не помнит. Уха из свежего осетра в каменной пещере над Днепром, под Чумацким Путём, который ушёл уже на дневной отдых, среди серых шкур и саблезубого черепа в углу, и при двух собеседниках, у которых истории за плечами тянули, мягко говоря, на несколько Толстых вместе взятых.

— Сейчас, — серьёзно говорил Жека, помешивая в котле большой деревянной ложкой, — ещё минут двадцать, и снимаем. Тут главное — не передержать. Осётр любит, чтоб его не передержали. Уха — белая должна быть, прозрачная.

Он попробовал на соль — поднёс ложку к губам, осторожно, как опытный шеф, дунул, чуть отхлебнул. Покачал головой.

— Ахмед, дай-ка ещё щепотку из той каменной чашечки. Не той, на которой жук. Той, что у входа.

Ахмед сходил, принёс. Жека добавил, помешал. Снова попробовал. Кивнул.

— Вот теперь — она, — сказал он. — Через двадцать минут можно.

— У нас в Атлантиде, — задумчиво вспоминал Ахмед, — мы рыбу варили в кокосовом молоке. Тут кокосового молока нет. А зря. С кокосом было бы лучше.

— Ахмед, у тебя всё с кокосом было бы лучше, — мягко усмехнулся Жека. — Ты уже двадцать три года всё с кокосом сравниваешь.

— Потому что хорошо было, — кивнул Ахмед.

Дядя Жора смотрел в котёл. В котле уже всё прокипело, осётр был готов, плавали кусочки белого нежного мяса, а сверху ходил тонкий золотистый кружок жира. От котла шёл такой ровный, домашний, тихо счастливый пар, что Дядя Жора впервые за двое суток подумал: «Может, у меня и тут не так уж плохо. Может, мне домой и не сейчас. Может, я ещё пару дней погощу». Подумал — и тут же сам себе ответил, что — Тамара. Лизка. Городецкий. И не пару дней, а пора домой.

Жора потянулся принюхаться — а Жека, со словами «дай я тебе сначала миску достану», полез в угол за миской.

Жора в этот момент, скорее по привычке, чем по нужде, машинально полез во внутренний карман — проверить мобильник. Просто — рукой. Так делают, когда сидят в купе поезда, ничего особенного.

И — мобильник в кармане завибрировал.